Читаем без скачивания Гири - Марк Олден

— Увидимся за ужином. И больше не прикладывайся к бутылке, договорились?

— Договорились.

Когда она вышла из комнаты, Спарроухоук с трудом поднялся из кресла и на шатких ногах неуверенно подошел к столу. Главное было — добраться до стула. Ему это наконец удалось. Тяжело плюхнувшись на стул, он пододвинул к себе аппарат и снял трубку.

— Я взял, Юнити. Ты можешь положить, милая. — Затем: — Але, але, але! Господин Раттенкаттер, если не ошибаюсь? Чем же я обязан такой весьма сомнительной честью беседовать с вами?

— У тебя странный голос. Ты что, напился? Я звоню по поводу трех интересных трупов. Поля Молиза, Дориана Реймонда и Мишель Асамы.

— Слушай, если ты настолько смел, что звонишь мне прямо домой и отвлекаешь от жизни, то хотя бы не валяй дурака! Ее зовут не Мишель Асамы и тебе это прекрасно известно!

Раттенкаттер прокашлялся.

От Спарроухоука ничего не скроешь, что верно то верно.

Ныне Раттенкаттер возглавлял одну сыскную группу, которую наняла одна из ведущих вашингтонских юридических контор. Все эти годы он поддерживал постоянный контакт со Спарроухоуком. В основном, по телефону. Его это устраивало, он не возражал. Спарроухоук многого в жизни побаивался. Раттенкаттер мог понять подобное чувство.

— Я позвонил потому, что в связи с последними событиями, скажем так, поставил перед собой слишком много вопросов, на которые у меня нет ответа.

— Интересную ты жизнь ведешь. Задаешь вопросы самому себе? И сам же себе пытаешься ответить? Любопытно. Пока ты еще не различаешь чужие голоса, живущие у тебя в голове, советую обратиться к врачу.

— Мне плевать, можешь дурачиться, сколько тебе угодно. Дориан Реймонд. Поль Молиз. Теперь еще дочь Джорджа Чихары. Это тебе что-нибудь говорит?

— Если ты намекаешь на события шестилетней давности, на события, которые произошли той знойной ночью в той забытой богом стране, то я уже провел необходимые параллели, не надо меня принимать за последнего дурака. Кстати, кто нашептал тебе в ухо о трех трупах?

— Моя юридическая фирма представляет интересы некоторых крупнейших японских компаний, которые ведут дела в Штатах. Некоторые мои ребята в связи с этим работают в Токио. Я знаю все или почти все. Теперь вопрос: как, по-твоему, будут развиваться события?

Спарроухоук откинул голову и хрипло расхохотался.

— Если ты волнуешься за свою красивую задницу, то могу тебя на этот счет только успокоить. Никакого развития событий не будет. Дочь Чихары последняя. А она уже мертва. Похоже, она была единственным членом той семейки, которую мы прошляпили в ту судьбоносную ночь. Среди живущих в этом жестоком мире она уже не значится. А это следует понимать так: можешь вздохнуть с облегчением, только не захлебнись от полноты чувств воздухом.

Раттенкаттер вздохнул. Однако, спокойствие по-прежнему отсутствовало в его голосе.

— Будем надеяться, что все обстоит именно так, как ты изобразил. Мне достаточно тех хлопот, которые я имею, работая в этом очумевшем от власти и собственной значительности в городе, чтобы беспокоиться еще о том, что кто-то крадется по твоим следам от самого Сайгона. Боже, мне надо почаще дышать свежим воздухом.

— Могу это желание только приветствовать.

— У меня в Мериленде есть загородный дом. Почти круглый год пустует. Дурак я! Вот где жить-то надо человеку!

Спарроухоук дотянулся до ножа, которым вскрывают конверты.

Ему было до смерти скучно проводить время за разговором с этим недоноском. Раттенкаттер даже не знал, что представляла собой опасность, а уже поджал хвост. Действительно дурак! Попробовал бы он иметь дела с макаронниками!..

Спарроухоук сказал:

— Похоже, супруга зовет меня к ужину. Хорошо сделал, что позвонил.

— Слушай, у тебя есть мой телефон. Если услышишь что-нибудь, — что-нибудь, о чем мне следовало бы знать, — тут же позвони, о'кей?

— Буду всегда на связи. Чао.

Спарроухоук улыбнулся.

Вдруг до него донесся звон разбитого стекла с кухни... Это окно... Сторожевые псы, бегавшие вокруг дома, мгновенно залились зверским лаем. Шум подняли такой, что сразу стало ясно: на территорию вторгся нарушитель.

Спарроухоук мгновенно был на ногах. В руках у него блестел на солнце ствол «Магнума», выхваченного из левого ящика стола.

Вместе с холодной испариной пришло отрезвление.

— Пап, что это было?

Спарроухоук бросился бегом на кухню.

— Понятия не имею! Куда ты?

— В столовую. Я накрываю на стол. Мам?

Спарроухоук вылетел на порог кухни раньше своей дочери. То, что он там увидел, потрясло его настолько, что он тут же бессильно осел вниз по косяку и выронил из рук оружие.

— О, боже! О, боже! О, боже! — повторял он.

На полу, покрытом линолеумом серого оттенка, лежала истекающая кровью Юнити Спарроухоук. Ее глаза неподвижно были устремлены в потолок. Стрела с сине-белым оперением вошла сбоку в шею и вышла с противоположной стороны.

Валерия ринулась мимо отца на кухню, резко замерла на месте, схватилась руками за лицо и через несколько секунд уже, рыдая в голос, повалилась рядом со своей матерью.

— Мам? Мам? Ма-ам? О, боже! Мам, ответь мне! — Она обернулась на Спарроухоука. Во взгляде ее было безумие. — Надо срочно отвезти ее в госпиталь! Помоги! Мы должны что-то делать!

Спарроухоук почти ничего не соображал. В голове у него стоял туман. Но он отрицательно покачал головой.

— Слишком поздно.

Он слишком много видел в своей жизни разных смертей, чтобы машинально, с первого взгляда определять безнадежность положения.

Он подошел к дочери на ватных ногах и поднял ее с пола.

— Она умерла. Мама умерла.

Валерия уже потеряла над собой контроль. Она стала вырываться и кричать:

— Нет! Нет! Ты лжешь! Мы должны отвезти ее!..

Через минуту она сломалась. Прижимаясь к отцу изо всех сил, она только рыдала. Она ненавидела отца за то, что он сказал о смерти матери, она ненавидела сейчас саму жизнь за то, что она так жестока, оскорбительно, унизительно жестока до самого своего конца.

Спарроухоук прижимал дочь к себе, склонив голову ей на плечо. Собственные слезы жгли ему щеки. А внутри распространялся холод. Холодная ледяная пустота. И она медленно подбиралась к сердцу.

Догадка была невероятна, но он знал, что не ошибся.

Он поднял голову, воздел глаза к потолку и закричал:

— Юнити!

И снова прижался к дочери.

Валерия слышала, как отец слабо прошептал:

— За что, Робби?.. За что?..

— Мне очень жаль, мисс Спарроухоук. Примите мои искренние соболезнования, — проговорил Деккер.

— Валерия, — представилась она и с любопытством осмотрелась вокруг. Дежурное отделение в этот час было почти пустым. — Совсем все не так эффектно, как показывают в кино...

Он также огляделся вокруг себя.

— Картины засижены мухами, окна не мыли в течение нескольких лет, батарея течет... И вообще, мне кажется, что много дней назад за нее заползло что-то и там подохло... Во всяком случае на это, по-моему, указывает запах. Впрочем, наше дежурное отделение типично и мало чем отличается от любого другого дежурного отделения в Манхэттене. Комната ежедневного и массового пользования.

На дворе стоял Сочельник. Деккер задержался сегодня на работе вместе с двумя другими детективами. Все трое уже собирались с минуты на минуту уходить. Но вдруг зазвонил телефон. До этого он уже имел удовольствие разговаривать с Валерией Спарроухоук по телефону дважды, теперь она позвонила в третий раз и попросила встречи с ним.

За десять дней до этого была жестоко убита ее мать. Стрелой со стальным наконечником. Власти посчитали, что это просто необычный несчастный случай: какой-нибудь охотник на оленя неверно прицелился. «Охотника», конечно же, не нашли. Поскольку не было никаких арестов и никакого расследования, дело заглохло.

Она сказала:

— Спасибо вам за то, что вы нашли немного времени для меня.

— Не за что.

Она была красива. Но скованна, вся напряжена. Темные круги под глазами, пальцы, теребящие носовой платок, глаза, смотрящие во все стороны одновременно.

— Мой отец не станет говорить на эту тему, — сказала она. — Но он подозревает Робби Эмброуза. Я слышала, как он упомянул его имя буквально через несколько минут после того, как мама умерла... И упомянул его именно в этой связи... Но после этого он уже больше ни разу не вспоминал Робби. Я думала, что после того, как мы вернемся из Англии, где маму хоронили, он откроется мне. Но...

Она пожала плечами и беспомощно улыбнулась Деккеру. В этой улыбке была мольба.

— Речь идет о моей маме, понимаете? Я должна знать, почему и за что с ней сделали такое? — Она стала утирать повлажневшие глаза платком. — Кто-то же должен рассказать мне всю правду! Я надеюсь, что вы... что вы...

Она прижала руку ко рту, чтобы не зареветь в голос.

Деккер сказал:

— Вы надеетесь на меня потому, что я был с Эмброузом и вашим отцом шесть лет назад в Сайгоне?