Крик повторился еще дважды, прежде чем Липпи выбрался из «доджа» и утвердился на пыльной дороге, разминая затекшую поясницу. Кожа его старых сапог была похожа на растрескавшийся асфальт. Вокруг них закручивались маленькие желтые смерчи… Стоя посреди пустынной равнины, Липпи вдруг вообразил себя еще одним столбом, подпирающим тяжелое небо, – кроме тех, которые выстроились вдоль дороги. Во всяком случае, на него что-то давило.
Ох уж эта тяжесть на плечах и внутри… Кто может избавить от нее? И чем больше облака набухают закатной кровью, тем тяжелее ноша. Вдобавок поезд ночи мчится навстречу: часы – вагоны, минуты – окна, секунды – темнота в них. В этом поезде едут спящие, у которых где-то есть дом, и благополучно приезжают на станцию «утро»; этот же поезд безжалостно давит тех, кто задержался на переезде…
Липпи посмотрел на длинную вереницу столбов. Сломанные кресты. Безлюдье. Оборванные провода, по которым уже не потечет ток, неся хорошие новости и ужасные сообщения. Разбитые фонари. Нет света, нет связи, нет призрачных голосов. Место что надо…
Он поднял голову, чтобы увидеть птицу-пророка, птицу-проклятие, птицу-предупреждение. Ворон, сидящий на столбе, черным пятном выделялся на фоне фиолетового неба – гордый, ничейный, потерянный навеки. Символ неутолимой жажды, предлагающий напиться из отравленного источника.
Липпи вдруг ощутил глубокое родство с этим пернатым бродягой, ворующим покой и радость. Ему нравились вороны; ему нравились одичавшие псы и шлюхи, которые отдавались всем и не принадлежали никому. Иногда он и сам чувствовал себя шлюхой, готовой продать душу за доброе слово. Точнее, за нужное слово. За главное слово. За единственно верное, ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ слово…
И вот он услышал слово птицы. Одно короткое слово, которое, слава Богу, ничего не значило на обычном человеческом языке.
Ворон разговаривал с ним. Ворону больше не с кем было разговаривать в этой безнадежной пустыне.
Липпи оценил проявленное к нему внимание. Он стоял, задрав голову и затаив дыхание, и слушал свой приговор. Впитывал яд – или лекарство. Что обещала ему чертова птица? Может быть, скорую встречу со смертью? А лента дороги тянулась за горизонт, к точке слияния случайности и предопределения, и где-то там, за далеким низким холмом…
Что именно? Пропасть, в которую он рухнет? Мощный трак, который раздавит его «додж», как яичную скорлупу? Или просто четверо с пистолетами и ножами, которые помогают заблудившимся чудакам вроде Липпи найти кратчайший путь «домой»? Все та же мелодрама. Он отметил в себе неискоренимое желание приукрасить если не прозябание, то хотя бы гибель. Еще бы: кажется, что красиво умереть намного легче…
Не важно. Сейчас имело значение только само пророчество. Минута откровения. Прямой короткий разговор с распорядителем судеб. Оплата – в кредит или наличным временем. Липпи устраивал любой вариант. Он никогда ни о чем не жалел.
…Ворон замолчал. В сумерках не разглядеть – то ли он уставился на человека, то ли просто чего-то ждал. Молчание было долгим и многозначительным. Вечерняя тишина опускалась с небес, как маска анестезиолога…
– Кар-р-р!!! – заорал Липпи и дико захохотал.
Ворон сорвался со столба и, тяжело взмахивая крыльями, полетел в ту же сторону, куда направлялся Липпи. Старый ворон. И на него давило небо… Минута – и он растаял в сумеречной мгле.
А человек вдруг подумал: что, если среди воронов существует легенда о неприкаянном незнакомце в красной машине, встреча с которым на пустынной дороге предвещает птичью беду и сулит больше чем невнятный намек?
Спустя неопределенное время он сел за руль, включил фары и помчался вперед, вспарывая надежным металлическим снарядом сгущавшуюся темноту. Холм находился дальше и был выше, чем казалось, и за ним Липпи ждала смерть.
Въезжая на вершину, он услышал глухой звук удара какого-то небольшого предмета о радиаторную решетку, а затем по капоту скользнуло черное перо и прилипло к ветровому стеклу. Липпи не стал его убирать. Пусть будет – на память о единственном друге…
Смерть голосовала на обочине. Замерзшая, бледная, изможденная женщина без возраста. Липпи сжалился над ней и остановился. Она села в его машину и с трудом выдавила из себя благодарную улыбку. У нее были тонкие страшные бескровные губы, огромный белый морщинистый лоб Моби Дика и глаза, как сплошные черные шарики…
Липпи предпочел бы более разговорчивую и менее холодную спутницу, но лучше такая, чем никакой. Он дал ей глотнуть водки прямо из горлышка фляги, отхлебнул сам, чтобы согреться, и предложил даме сигарету. Они прикурили от одной спички и стали немного ближе друг другу. Вот только голод… Он не смог утолить ее голод. Ни за этим холмом, ни за следующим…
* * *
Они долго мчались сквозь ночь. Фары бросали вперед снопы света, словно обратные хвосты комет-близнецов, удаляющихся от солнца, которым не дано покинуть свои орбиты. Вокруг – бескрайняя равнина, но дорога одна…
В эфире не было ни голосов, ни музыки – только треск атмосферных разрядов. Когда Липпи включил магнитофон, из динамиков донесся тихий хруст, будто гусеницы пожирали свежую листву… Он посмотрел на женщину, сидевшую рядом, но той было все равно.
Липпи выбрал тишину, которую лишь подчеркивал мерный рокот двигателя и шелест шин, и вскоре время остановилось. Минутная стрелка наручных часов не двигалась. Точно так же замерли стрелки спидометра и указателя уровня бензина. Каким-то невероятным образом Липпи ощутил, что старость вытащила из него свои когти. Стервятники, пожиратели падали, нашли себе другую добычу. Но это не доставило ему радости…
Только воспоминания проделывают фокусы со временем. И даже возможны трюки иллюзионистов. Липпи решил, что попал в зону памяти. Он еще помнил, что когда-то эта дорога была совсем другой. Чистая, оживленная, ярко освещенная даже в самую темную ночь, прямая как стрела. Машина Липпи летела по ней, пронизывая юность и молодость, не останавливаясь на перекрестках порока и не сворачивая на утопавшие в грязи проселки греха. Над нею сияли искусственные фальшивые звезды счастья. Вдоль дороги цвели сады – в их благоухании Липпи отрывался от земли и парил, словно птица. Черная птица… Он ехал с девушкой, которую любил, и, кажется, она отвечала ему взаимностью. С тех пор Липпи усвоил, что с женщинами ни в чем нельзя быть уверенным. Но тогда он не ведал сомнений. Да и скучать не приходилось. Вдоль дороги было множество мотелей: «Надежда», «В счастливый путь», «Уютный уголок», «Вечерняя звезда»… Они останавливались в любом, на выбор, и пили легкое вино, и танцевали под хриплую музыку, и занимались любовью…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
