Это было поражение, настолько полное, что даже стервятники не коснулись бы своих трупов – потому что они тоже смеялись.
– Мы должны убить его! – сказал Чокки после долгого молчания. Это прозвучало как заклинание о воде человека, долго плутавшего по пустыне. – Нам просто ничего другого не остается… мы должны это сделать! Он погубит нас всех. Я его хорошо знаю, лучше, чем вы, это монстр… Все, к чему он прикасается, засыхает. Он пройдет по всем Каннам и оставит везде свой опустошительный след. Потом это будет Монте-Карло, Ницца, Сан-Ремо, Алассио – у него много времени. Он может разрушить весь мир. Мы должны убить его!
– Я проломлю ему череп! – глухо сказал богатырь Вилькес. Он продемонстрировал свой сжатый кулак размером с молот из древнескандинавской саги.
– Не так, Алекс. – Чокки покачал головой. – Даже тогда он одержит верх над нами… Ты убьешь его, попадешь в тюрьму и навсегда погибнешь для нас. Убийца в светском обществе? Душегуб – зять старого Хернунга?
– Как ты собираешься уничтожить его, не становясь убийцей? – спросил Шуман. Он лишился голоса. Двух его подружек разоблачила пленка, и больше того – дважды он услышал, что он слабак и потный болтун. Это звучало по-вагнеровски жутко.
– Через Эрвина… – произнес Чокки, сделав глубокий вдох. Внутреннее давление, этот страшный паралич и онемение начинали ослабевать. Голова Лундтхайма дернулась.
– Я? – вскрикнул он. – Почему я? Хорошо, я дам ему в морду, но убивать? Мне предстоит управлять химическими заводами…
– Вот именно! – Чокки мечтательно улыбнулся. – Мы должны больше опираться на разум. Начинается тест на интеллигентность. Боб – полный идиот. Его капитал – это глаза, волосы, губы, голос, руки, мужская мощь…
– Это компенсирует миллионы! – почти с апатией сказал Шуман. – С этим мужчина никогда не пропадет.
– Но мозги у него не больше сморщенного яблока! Это его уязвимое место. – Чокки снял кассету и зашвырнул ее в угол. Этим он как бы рвал с прошлым, о котором не желал больше вспоминать. – Эрвин…
– Выпусти меня из игры, Чокк! – воскликнул Лундтхайм.
– Ты полетишь завтра домой и посмотришь в ваших лабораториях… Лундтхайм ошалело уставился на Чокки:
– Ты совсем спятил?
– Мы убьем Боба Баррайса самым элегантным способом из всех существующих: через него самого. Судьба на нас не обидится, если мы создадим для этого предпосылки. Всего лишь предпосылки, друзья мои… Все остальное Боб сделает сам. Я знаю его.
– Ты это уже говорил. Это становится скучным! – сказал Вилькес. – Что значит предпосылки? Свинью нужно заколоть.
– А можно заставить ее напороться на нож, а самим рыдать рядом, видя, как она истекает кровью. Мы ей даже поможем, но, увы, будет уже поздно. Понимаете?
– Нет! – крикнул за всех Шуман. – Нет! Нет! – Он явно выходил из себя – вскочил, начал топтать кассеты и вел себя крайне истерично: – Все только слова, слова! А каждый из нас знает, что он будет продолжать свое дело, будет уводить у нас девочек, а мы ничего не сможем поделать, превратимся в марионеток, в барахтающихся паяцев! Мы должны убить его, мы, все четверо…
– Мы это и сделаем, но чужими руками. – Чокки с улыбкой откинулся назад. – Мы подождем…
– Чего? – закричал Вилькес.
– Клодетт.
– Кто это Клодетт?
– Маленькая, бедная, глупая, сладкая, очаровательная шлюшка.
– Ой-ой… Она больна сифилисом и должна заразить Боба. Если это так, то я надорву себе живот от смеха! Чокк, это ты идиот, а не Боб!
– Она чистенькая проститутка, но килограммами жрет героин, гашиш, опиум, мескалин, ЛСД и морфий, если ей удается их достать. Я познакомился с Клодетт в прошлом году, она не хотела брать сто франков, а хотела только «дозу». Я достал ей шесть ампул, и с тех пор я для нее настоящий бог.
– И Боб не знает такую?
– Как ни странно, нет. Мы подсунем ему Клодетт в трусы.
– Ну а потом? – Шуман от непонимания даже затряс головой. Он все еще был в оцепенении, после того как растоптал кассеты. Теперь он стоял опутанный, как змеями, обрывками коричневой пленки, и казалось, что они медленно высасывают из него последние силы. Из всех он оказался самым впечатлительным, потому что был твердо уверен в своей мужской непогрешимости. Развенчав, Боб Баррайс почти уничтожил его.
– Потом? – Чокки вскочил так неожиданно, что все вздрогнули. – Мы увидим, как водоворот засосет Боба, но его крик о помощи уже никто не услышит.
В тот же день Эрвин Лундтхайм вылетел в Германию.
Боб Баррайс сидел в своей квартире в высотном доме Фиори. Он тоже выжидал. Было исключено, чтобы Чокки и его друзья приняли пленки без ответного удара. Они должны были прийти, и он был готов к этому.
Но ничего не произошло.
Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Всю неделю. Ничего.
Боб Баррайс напрасно пытался объяснить это себе. Поведение Чокки противоречило всякой логике.
На восьмой день Боб Баррайс присоединился к гостям на балу вотеле «Англетер». Он видел Чокки, а тот видел его. Один раз они в танце даже прошли со своими партнершами мимо друг друга, но Чокки смотрел сквозь Боба, как будто тот был из стекла. Ни взгляда, ни слова, ни жеста.
Боб Баррайс столкнулся с загадкой. Потом он стряхнул с себя все вопросы этой ночи, как мокрый пес капли воды, и взял на мушку девушку, которая уже давно бросилась ему в глаза. На ней было золотое вечернее платье, а на ее обнаженные плечи и полуобнаженные полные груди низвергался водопад длинных, блестящих, черных волос. Слегка раскосые глаза выделялись на изящном лице.
Боб Баррайс начал тяжело дышать. Он встретил женщину-идеал, предел мечтаний любого мужчины: евразийку.
Ее звали просто – Клодетт…
В первый же вечер между ними разгорелась романтическая, невероятная любовь. Боб Баррайс ничего не мог с собой поделать, он сопротивлялся всеми силами и пытался заставить себя видеть в Клодетт, как в других девушках, всего лишь податливое тело, гладкую, покрытую крошечными волосками, словно бархатом, кожу, трепещущий в неге кусок плоти с выступившими капельками пота, лепечущую что-то дурочку, вызывающую наутро брезгливость, которую он выставлял за дверь, как собаку, нагадившую на ковер. Он отчаянно противился тому, чтобы прекрасный, чистый, ангельский образ Марион, который он носил в своем сердце и который все время побуждал его атаковать окружающий мир, был вытеснен хищной евразийской натурой Клодетт. Но это ему не удавалось… Уже через час, взявшись за руки, они бродили по парку отеля «Англетер», целовались в пальмовой рощице, смотрели на Луну и болтали несусветную чушь, как все влюбленные.
– Откуда ты? – спросил Боб. Он поцеловал ложбинку между ее грудей, а она погрузила тонкие пальцы в его кудри и прижала его к себе.
