себе, у меня на коленях будущая мать всего человечества».
Народы двигались, переселялись, разделялись, сливались, изничтожались друг другом и дополнялись друг другом: братья — братьями, сестры — сестрами, братья — сестрами, сестры — братьями… И так до утраты смысла, до полного низведения в посмешище отдающих изрядной заносчивостью и глупостью абсурдных учений и мифов об этносах, расах, генеалогических коленах. Что же тогда твои личные рождение и смерть, таившиеся в этом клубке, и в чем та посильная лепта, которую ты обязан внести во вселенскую братскую мясорубку?
* * *
Сошников однажды подошел к редакционному компьютерщику, и тот всего за пару минут нашел нужный адрес. Этот адрес отпечатался в сознании, и уже никак нельзя было его оттуда вытравить. Так что время потекло вязкой субстанцией, сердце маялось и ныло. У этих ощущений обнаружилась особенность: со временем они не затухали, а, напротив, нарастали. Сошников просыпался ночью и видел перед собой в воздухе пропечатанную набухающую запись адреса, которая отразилась тогда на мониторе. За месяц он трижды приезжал по этому адресу, проходил под аркой во двор двух длинных девятиэтажек, стоявших углом друг к другу, намечал взглядом нужный подъезд, рассчитав, что именно там должна находиться «та» квартира. Но далее двинуться не смел, поворачивал назад. И сам же знал, что долго так продолжаться не может.
Как-то он застрял на работе допоздна. Возвращался в почти пустом трамвае. Трясся на задней площадке, прислонившись лбом к холодному вибрирующему стеклу. Освещенные фонарями залитые дождем улицы разворачивались прямоугольно перед взором. Взгляд скользил по окнам домов, по автомобилям, по чинным прохожим. Повернулся в вагон — в плохом освещении те же отрешенные спины, рассаженные редко, как в приближающейся к завершению шахматной партии: за полвека сросшиеся друг с другом король и королева в черных плащах; впереди — королева белых с кассовой сумкой на животе; диагонально друг к другу две толстые ладьи — в белом и черном; на светлом поле — молодой офицер и под ударом его взгляда — белогривая лошадка… Выматывающий день (полтора месяца Сошников работал в газете Земского и сильно уставал). Но теперь день кончался — закрывалось очередное колечко того, что мерещилось бесконечностью. И вдруг, как и в прошлые несколько раз, он опять вышел за две остановки до своей улицы.
Было десять, он неуверенной походкой направился к переходу. Загорелся «зеленый». Сошников так же машинально перешел на другую сторону, повернул в арку. Здесь в прошлый раз он остановился, какое-то время стоял в задумчивости, а потом повернул назад. Но теперь прошел во двор и так же медленно, хотя, впрочем, без особых размышлений, а только как-то совсем отвлеченно удивляясь самому себе, направился к «тому» подъезду. Остановился перед массивной железной дверью. Усмехнулся. Запертая дверь была надежным оправданием. Но он решил сосчитать до тридцати, и если за это время кто-нибудь откроет дверь, то он войдет внутрь и поднимется к нужной квартире и только тогда повернет назад. Да, только посмотрит на дверь «той» квартиры и повернет назад… Если же никто не откроет подъезд, то повернет домой сразу, как только окончит счет. Он начал считать, но почти тут же с улицы, со спины, быстро подошел невысокий паренек, открыл дверь домофонным ключом, прошел в подъезд и оставил дверь открытой перед Сошниковым. Было видно, как стремительно прыгая через три ступени, паренек одолел первый пролет и затопал еще выше.
Пришлось войти. Сошников стал медленно подниматься. На дверях были номерки: «72», «73»… «77». Нужная квартира оказалась на третьем этаже. Он остановился перед ней все в той же отрешенности. Пора было поворачивать назад. Он вовсе не собирался звонить. Что можно было сказать тем людям, которые могли ее открыть? У него никогда не нашлось бы слов, чтобы придумать оправдание своему появлению… Впрочем, можно было соврать, что спутал дом, подъезд, да мало ли… Вот только бы взглянуть в их лица… Он надавил за кнопку звонка. Послышалась удаленная трель… Да, так он и решил, скажет: «Простите, я, кажется, ошибся…» Страшное неодолимое желание посмотреть, кто они — те люди… Один раз взглянуть в их лица…
Его рассматривали в глазок, присутствие человека по ту сторону чувствовалось. Наконец робкий голос спросил:
— Вам кого?
— Я? Мне?.. — он растерялся. — Я, простите, ищу старого школьного приятеля. Сергея. Вернее я не ищу, я знаю, что случилось, но я хотел узнать…
Тотчас щелкнул замок, дверь приоткрылась, выглянуло аккуратное пожилое лицо, седые волосы зачесанные назад, так что на висках сохранились волнистые следы от гребня.
— Вы друг Сергея?
— Не совсем друг… Мы скорее знакомые, товарищи. Учились в параллельных. Извините, что побеспокоил. Уже так поздно… — Он никак не ожидал увидеть пожилую женщину. Думал откроет кто-то помоложе — может, вдова. Или дочь. Кто-нибудь еще. Но никак не пожилая женщина. А значит, мать. Больше некому. И такое напряжение в глазах, вся вспыхнула, только лишь потянулась та заветная ниточка, которая не рвется никогда — вот, пожалуй, только у матерей. Открыла, даже толком не разобравшись, кто за дверью.
— Это ничего, ничего! Вы проходите.
— Не знаю, я только хотел узнать… Ноги сами занесли… Я недавно приехал, меня долго не было в городе.
— Нет-нет! Проходите.
Он прошел в коридор.
— Ой, а как же вас зовут? — Глаза с натужностью узнавания, но в тоже время с доверчивостью сузились.
— Виталий, — сказал он не задумываясь — имя из-под темного полога само вынырнуло тут же. — Виталий Скворцов. Но вы меня вряд ли вспомните, мы из параллельных классов.
— Виталий Скворцов? — Она с сомнением поморщилась. — Отчего же, я, кажется, вас помню…
Внутри него разливался холодок, онемение, а снаружи будто довлел другой человек — отрешенный от эмоций.
— Может быть, помните. Мы все-таки общались, в секцию вместе ходили… Меня в городе не было очень долго. Я приехал не так давно, и мне рассказали.
— Ой, что же мы в коридоре… Проходите, пожалуйста.
— Нет-нет, что вы, поздно. Я и сам не знаю, зашел вот, только побеспокоил.
— Что вы! Вы меня нисколечко не побеспокоили. Пожалуйста, проходите. Я вас просто так не отпущу.
В этой стареющей женщине все было аккуратно и чинно, даже как-то слишком интеллигентно — невысокая, уже понемногу сгибающаяся, но все еще силящаяся держаться прямо, никакой домашней растрепанности, хотя и застали ее в поздний час. Простой коридор, дорожка на полу — бессменная, судя по потертостям. Простенькая мебель.
Он снял ветровку, повесил на крючок рядом со светлым плащом, потом туфли — не наклоняясь, упираясь по очереди носочком в пятку, так и
