Читаем без скачивания Невероятные расследования Шерлока Холмса - Марк Валентайн

— Именно, — проговорил мой друг, взирая на Бейкер-стрит из окна, и резкий свет утреннего солнца придавал его глазам стальной оттенок: взгляд сделался холодным и отсутствующим, как будто Холмс издалека наблюдал за каким-то грозным событием. — Я отправляюсь в Шропшир, Ватсон, — объявил он секундой позже. — Еду ночным поездом и вернусь…

— Стало быть, вы тоже находите зловещей внезапную капитуляцию виконта Гая, — подытожил я.

Он посмотрел на меня с откровенным удивлением, как будто меньше всего склонялся к подобному пониманию сведений, изложенных юным Колби. Затем рассмеялся отрывисто и безрадостно.

— Да. Я нахожу ее… зловещей.

— Вы считаете, что молодому Колби грозит опасность по возвращении в приорство Дипуотч?

— Да, я думаю, что мой клиент в опасности, — спокойно ответил Холмс. — И если не удастся спасти его, то я хотя бы смогу отомстить.

Сначала Холмс категорически отверг мое предложение сопровождать его на границу Уэльса; вместо этого он послал записку Карнаки с просьбой подготовиться к отъезду восьмичасовым поездом. Но когда посыльный Билли вернулся и сообщил, что Карнаки нет и не будет дома до следующего дня, Холмс уступил мне и направил молодому антиквару второе послание: давайте встретимся завтра в селении Хай-Клам, что в нескольких милях от Уотчгейта.

Меня озадачило, что Холмс выбрал поздний поезд, коль скоро он считал реальной угрозу для жизни Колби в случае, если тот вернется в приорство Дипуотч освободить невесту из рук двух маньяков. Еще сильнее обескуражило меня то, что в полночь, когда мы прибыли в ярмарочный городок Хай-Клам, Холмс заказал номера в «Золотом кресте», как будто умышленно создавал дистанцию между нами и человеком, о котором говорил (когда его вообще удавалось разговорить), словно тот был уже мертв.

Утром же, вместо того чтобы связаться с Колби, Холмс нанял повозку, и мальчик отвез нас к лесистому хребту, отделявшему Хай-Клам от долины, где находился Уотчгейт.

— Странный народ там обретается, — заметил паренек, нахлестывая крепкую лошадь неведомой породы. — Всего-то четыре мили, а будто другая страна. Никто из тамошних ребят не ходит в Клам по девкам, и причуды у них такие, что и наши туда ни ногой. Раз в неделю приезжают на ярмарку. Иногда, бывает, видишь, как мистер Карстерс едет в город — весь скрюченный и высохший, будто дерево после удара молнии, и таращится по сторонам пустыми зенками — орехового цвета, как у всех Делапоров; маменька зовет их паршивыми овцами. А то еще с ним едет сэр Гай и обращается как с собакой — да он и со всеми так.

Мальчик остановил лошадь и указал через долину кнутом:

— Приорство там, сэр.

Наслушавшись о чудовищных пережитках и древних культах, я был отчасти готов увидеть некий почерневший готический особняк, замысловатые шпили которого возносятся выше деревьев. Однако в действительности, как вычитал Карнаки из книги Уильяма Пунта, при взгляде через долину приорство Дипуотч оказывалось лишь внушительного вида усадьбой со стенами из серого камня, поросшими плющом, с несколькими разбитыми стеклами и дощатыми ставнями. Я нахмурился, вспомнив, с какой небрежностью Колби швырнул Холмсу гинеи: покорми пса — и он прекратит гавкать…

Однако сэр Гай изначально отверг предложение Колби провести восстановительные работы и вернуть приорству должный облик.

Под низкой кровлей основного здания мне было видно то, что Карнаки назвал римской башней, — несомненно, то самое «уотч», что дало название как приорству, так и селению. Судя по всему, ее не раз принимались ремонтировать вплоть до начала текущего века — поразительная настойчивость. Я вспомнил слова Карнаки о том, что ниже находится крипта: средоточие упаднического культа, восходившего к доримским временам. Я поймал себя на мысли: не спускается ли туда старый Гай, чтобы спать на древнем алтаре, как якобы поступал пресловутый лорд Руперт Гримсли, и если да, то что ему снится.

После удушающей лондонской жары предгорья, густо поросшие лесом, были восхитительно прохладны. Легкий ветер принес с верховий запах воды и колючие капли дождя. Возможно, именно этот контраст виноват в случившемся позднее тем днем и ужасной ночью — я не знаю. По возвращении в «Золотой крест» меня точно ударом молота свалило, и я лежал в бреду. Иначе ничем, — я молюсь, чтобы ничем — не объяснить отвратительные сны, бывшие хуже горячки, которую я подцепил в Индии; они вновь и вновь увлекали меня в бездны кошмара, они многие годы омрачали не только мой сон, но порой и бодрствование.

Я помню, как Холмс нанял повозку, чтобы ехать на станцию и встречать Карнаки. Помню и то, как сидел у окна нашей уютной гостиной и чистил револьвер, ибо я опасался, что если Холмс и вправду нашел некие доказательства того, что злой виконт похищал беспризорников для отправления какого-то древнего обряда, то могут быть неприятности, как только мы раскроем перед старым аристократом карты. Когда я встал, чтобы отворить дверь, у меня точно не было никаких предвестников недуга — ни озноба, ни головокружения.

Человек, стоявший на пороге, не мог быть никем иным, как только Карстерсом Делапором. «Высохший, будто дерево после удара молнии» — так описал его паренек с конюшни: даже держись он прямо, то все равно был бы ниже меня.

Пришелец взирал искоса, снизу вверх, по-птичьи вертя головой на тощей шее. Его глаза были светлого орехового цвета, почти золотистые — как и сказал мальчик.

Это стало моим последним воспоминанием о том дне.

Мне снилось, что я лежу в темноте. Болело все; спина и шея были сведены судорогой; где-то рядом звучали тонкие, резкие всхлипы, как будто некий старик плакал от страха или боли.

— Кто здесь? — окликнул я. — В чем дело?

И собственный голос показался мне хриплым, подобным вороньему карканью — чужим, как и тело, когда я попытался шевельнуться.

— Боже, — стенал невидимый старик. — Боже, пропасть в шесть тысяч ступеней. Это Ламмас, самый пик — ночь жертвоприношения! Святый Боже, Святый Крепкий — спаси меня! Йэ! Шуб-Ниггурат! Он ждет нас, он ждет, Козел с Тысячью Младых!

Я пополз по неровному полу, мокрому и скользкому, и меня окружали гнусные запахи подземелья и плесени; издалека же долетала мерзкая вонь еще худших вещей — гнили и горелого мяса, а также знакомый тошнотворный аромат ладана. Мои руки нащупали во мраке соседа, и тот отпрянул.

— Нет, никогда! Демоны, чьей помощью ты заручился, чтобы превратить несчастную Джудит в приманку и завлечь меня! Тебя научила Тварь в Капюшоне, из тьмы, как учила других до тебя, — показала тебе слова в Книге Эйбона, объяснила, как забирать чужие тела, как удерживать их разум в теле твоем, старом и умирающем… которое ты жертвуешь им! Новое тело, сильное, мужское, здоровое и крепкое…

— Тсс, — прошептал я, — молчи, ты бредишь! Кто ты, где мы?

Я вновь дотронулся до его рук, ощутив тонкие кости и дряблую шелковистую плоть глубокого старика. В тот же миг эти немощные кисти нашарили во тьме мое лицо, плечи, и он возопил:

— Отойди от меня! Ты был для него слишком плох — испорченный, увечный и слабый! А твоя дочь — всего лишь женщина, не обладающая силой мужчины! Разве все это не было ловушкой? Западня, чтобы заманить меня и убедить, что это она послала за мной в стремлении освободиться… — Его слабый голос возвысился до крика, и он попытался оттолкнуть меня. — А теперь ты отправляешь меня в подземелье, к шогготам!

Когда его стенания сменились писклявым хихиканьем, я уловил шорох — далеко во тьме двигалось что-то огромное и мягкое.

Я кое-как встал, мои ноги вели себя странно; я шатался и оступался, как пьяный. Двинулся в темноте, держась за стену; на ощупь она кое-где оказывалась древней сухой кладкой, в других же местах я узнавал голую матерую породу. Вот мои руки натолкнулись на иссохшую деревянную дверь, перехваченную железом; под ладонями резко заскрежетала ржавчина. Я отпрянул во мрак и обо что-то ударился — то был каменный стол с древним орнаментом; возле него я открыл единственную возможность бежать — квадратное отверстие в полу, откуда вниз вели истертые пологие ступени.

Я начал спускаться, расставленными руками касаясь влажного камня стен, иногда смыкавшихся чуть не вплотную: с ужасом думая о том, что́ могло оказаться ниже, я в то же время боялся очутиться во власти безумцев, которые как пить дать пребывали наверху. Кружилась голова, я задыхался, мое сознание изнемогало под сонмом иллюзий, самой жуткой из коих были звуки — они шли как будто не сверху, а снизу.

Со временем тьма расцвела слабым мерцанием голубого фосфора, осветившего бездну подо мной. Глубоко внизу я различил полость — пещеру с высоким сводом и селитряными натеками на стенах. Там обозначился каменный алтарь, невероятно древний, тронутый мерзкой чернотой гниения. Вся геометрия полости была непристойно искажена, стены и пол образовывали невозможные в природе углы — я словно подвергся обману зрения, стал жертвой игры теней и мрака. Тьма истекала из дальнего угла полости густой струей ночи; в какой-то момент мне почудилось, что мгла сгущается в отдельные формы, которые в следующий миг оказались лишь зачаточными завихрениями. И все же там что-то было — нечто наполнявшее меня страхом и не дававшее двигаться дальше, не позволявшее издать звук, даже дышать, ибо вздох мог привлечь какую-то невообразимо кошмарную беду.