Бонифациус заметил произведенное им впечатление, и лицо медика стало еще более надменным. Такие мгновения вознаграждали лекаря за бедность и все житейские невзгоды. Красноватый носик между отвисающих щек и плотно сжатый, маленький, как у младенца, рот – все дышало величием философского мышления.
Епископ отозвал его в темный угол и шепотом спросил:
– Чем больна королева? Обыкновенная ли это болезнь или что-либо другое?
Врач захватил рукою пухлый подбородок и о чем-то размышлял.
– Полагаю, что у королевы поражена недугом плевра.
– Болезнь ее в легких?
– Там она гнездится и наполняет все тело жаром и холодом. Да будет тебе известно, что в человеческом организме четыре жидкости. Кровь, лимфа, желтая и черная желчь. От них и зависит здоровье человека. Оно заключается в равновесии этих жидкостей, и когда одна из них убывает, то наступает нарушение телесной крепости.
– Чем же ты будешь лечить королеву? – спросил епископ, практический ум которого не удовлетворился учеными разглагольствованиями медикуса.
– Я еще не знаю, какая у больной мокрота. Но если она будет вначале бесцветной, а на шестой день желтого цвета и на девятый – гнойной, значит, я не ошибся в определении болезни.
– Но какие снадобья ты намерен давать больной?
– Потогонное. Врачи с острова Кос, о которых я читал в трактате «О природе человека», советуют в подобных случаях делать уколы, чтобы удалить гной из легких. Но это весьма рискованное предприятие.
– Как же нам поступать?
– Надо потеплее укрыть больную. Чтобы тело покрылось испариной, и тогда вытереть ее вином, смешанным с уксусом.
– Каким вином, красным или белым?
– Лучше белым, потому что красное оставляет следы на белье…
Пообещав немедленно приготовить потогонное средство, врач удалился, совершенно уверенный во всемогуществе своей медицины. Самое важное было – определить болезнь. А если человек умирал по всем правилам, то это не умаляло торжества науки.
Но жизнь Анны висела на волоске. К полуночи ее дыхание стало хриплым и мучительным. Она металась на постели и прижимала к подушке то правую щеку, то левую…
Почти все покинули королеву. У ложа остались только Милонега и Волец.
Когда время перевалило за полночь, Анна начала бредить, выкрикивала непонятные слова. Потом вдруг приподнялась на кровати и сказала:
– Милонега? Ты здесь?
– Я здесь, – упав на колени перед ложем, ответила наперсница.
– Милонега!
– Что, госпожа?
– Надо торопиться…
– Куда торопиться?
– Пусть приготовит коней… Скажи Яну…
– Что с тобой, госпожа?
– Собери меня в путь…
– Куда же ехать в такой час! – уговаривала королеву Милонега. – Смотри, на дворе – черная ночь. Ветер воет в трубе. Поспи! А завтра настанет утро, взойдет солнце, и мы поедем по следам князя Изяслава…
Всю ночь Анна бредила, призывала к себе сыновей, когда же пропели третьи петухи и уже можно было ждать наступления рассвета, больная очнулась, пришла в себя и села на постели. Рыжие волосы, еще не тронутые сединой, хотя королеве уже перевалило за пятьдесят, упали на плечи обильными прядями. Глаза у Анны горели лихорадочным огнем.
– Милонега! – звала она шепотом верную прислужницу.
– Я здесь, госпожа, – бросилась к ней измученная старуха.
– Неужели я умираю? – спросила Анна.
Она не отрываясь смотрела куда-то вдаль. Милонега, как могла, успокоила больную и опять уложила в постель.
Душа Анны снова погрузилась во мрак. Борьба между жизнью и смертью продолжалась. Анна жила в мире бредовых видений, цепляясь пальцами за ворот рубашки, за шерстяное покрывало, за руки Милонеги.
Король Генрих и граф Рауль, ложе которых она делила, стояли у постели и спорили грубыми голосами о том, кому принадлежит город Крепи, и Анна плакала от бессильного отчаянья, что не может примирить их… Вдруг появился епископ Готье Савейер… Он держал в руках толстую книгу, раскрыл ее и показывал королеве какое-то полное значения место, однако латынь уже перестала быть для болящей понятным языком… Потом возник из тьмы Людовикус и, прижимая к груди лисью шапку, стал говорить о Риме. Что он рассказывал о Риме? Анна махнула рукой, и Людовикус исчез…
Теперь уже вышгородские дубы шумели над голо вой, и Ветрица радостно заржала, почуяв свою всадницу, и все было так ярко, что Анна даже увидела тревожный и полный отраженного сияния глаз кобылицы, вспомнила ее нежные розоватые губы…
Наступил четвертый день. Епископ Оттон с позором изгнал медикуса Бонифация. Ученейший врач горестно брел по улицам Вормса, размахивая руками и бормоча себе под нос латинские слова, и встречные сторонились от него, как от безумца. Был вызван другой врач, старый Рихард, пользовавший Трирского епископа Бурхарда, уехавшего вместе с Изяславом на Русь. Но и этот медик был бессилен перед недугом Анны, хотя иногда сознание возвращалось к королеве, и тогда она просила пить, узнавала Милонегу, жаловалась на ужасную головную боль. Стискивая голову похудевшими руками, Анна медленно вспоминала то, что случилось с нею за последние дни, и даже охватывала мысленным взором всю свою жизнь, от счастливого детства до парижского дворца, точно предчувствуя, что приходит конец.
Было пять часов пополудни. Но день выдался облачный, и в горнице уже стоял сумрак. Анна вдруг приподнялась, села на постели и позвала страшным голосом Милонегу.
– Я здесь, – ответила та в смятении, потому что никогда не видела королеву в подобном волнении. Обезумевшими глазами, в которых мешались печаль и радость, Анна смотрела куда-то вдаль и простирала трепетные руки к чему-то невидимому для других.
– Милонега!
– Что, госпожа? – со слезами в голосе бросилась к ней прислужница.
– Смотри, Милонега!
Старая женщина повернула лицо в ту сторону, куда устремила свой взор больная, точно возможно было увидеть зримое в бреду только Анне.
– Разве ты не видишь, Милонега?
– Ничего не вижу, госпожа!
– Дорога поднимается в гору, а на горе – Вышгород.
– Вышгород! – повторила потрясенная Милонега.
– Днепр внизу голубеет…
– Еще что ты видишь, госпожа?
– Вижу милого брата Всеволода. Он идет ко мне, спускается из города. Узнаю его красную рубаху, с золотым оплечьем… Рядом с ним – король, мой сын, и Гуго…
Но все заволокло туманом… Анна в бессилии упала на подушку. Ей послышались далекие звуки скандинавской арфы. Над королевой веяли прохладой вышгородские дубравы. Вот знакомая бревенчатая хижина. Беловатый дымок все так же струится над тростниковой крышей. Как в тот вечер, Филипп стоял на пороге. Не сын, а другой На нем был длинный голубой плащ. Ярл что-то говорил беззвучными устами и улыбался. Так печально, что душа у нее наполнилась горечью и сердце пронзила острая боль. Молодой воин протянул к ней руки, и Анна могла рассмотреть тонкие пальцы, даже золотое кольцо, которое носил некогда Локки…
Москва, 1960
Note1
узкие штаны в обтяжку
Note2
монастырь (лат.)
Note3
род византийской материи ярко-красного цвета
Note4
воинские палатки
Note5
по-гречески фло – пчела, флорос – имя мученика, оставшиеся три буквы в греческом произношении обозначали русских (здесь автор ошибается: в греческом языке слова «фло» нет)
Note6
область в Византийской империи
Note7
в данном случае – ведающий церковным хозяйством, вообще же – королевский чиновник
Note8
помещение для переписки книг
Note9
общие понятия в средневековой философии
Note10
подземная часовня
Note11
так называемый «сигнум», заменяющий подпись
Note12
в переводе: «Анна королева"
Note13
Приди из Ливана и увенчай себя… (лат.)
Note14
Я, Анна, помыслила в сердце своем, как написано… (лат.)
Note15
очень сильный жар, лихорадка усиливается (средневековая латынь)
Note16
единственное спасение – милосердие божие
