– Всё-всё?
– Да. – Муравьев немного подумал – дольше, чем нужно было на самом деле. – И, увы, сударыня, нам с вами следует побывать в Авдеевке.
Пиночет тут же согласилась, сказала:
– Да, но до того нам следует еще кое-что сделать.
– Что именно?
Возникла еще одна пауза.
Пиночет некоторое время размышляла, а затем сказала:
– Сейчас сюда приедут ваши ухари, тоже на фургоне, забирать арестованных.
Муравьев кивнул.
Пиночет многозначительно повела глазами по периметру потолка, и чуть сжала губы, показывая, что обсуждать дальнейшие действия в данном помещении неудобно. Действительно, подумал Муравьев, наверняка жилище напичкано устройствами, причем устанавливали эти устройства независимо сразу несколько разных банд; включая, конечно же, кирасиров, куда ж без них; и не исключая правление «Мечты», без них тоже нельзя.
– Анита Диеговна, – обратилась Пиночет к Чайковской, которая неприязненно на нее посмотрела. – Мы обязательно поедим, все вместе, очень скоро. Если нужно, я сама убью для вас какого-нибудь тельца и изрежу на кровавые бифштексы.
Чайковская в ответ заявила:
– Я не хочу вместе. Я хочу с ним вот, – и кивком указала на Муравьева. – А ты погуляешь пока что.
Пиночет изменилась в лице и сжала губы. Муравьев испугался, что сейчас она начнет пиздить Чайковскую, и предупреждающе поднял ладонь.
Звякнул интерком. Пылкая Пиночет, чтобы не раздражаться еще пуще, сделала знак Муравьеву – мол, посидите тут с этой дурой – и пошла переговариваться по интеркому.
Чайковская отпила кофе и спросила светским тоном:
– Вы давно в розыске работаете?
– Только вчера начал, – ответил Муравьев. – И сразу в такой дом попадаю, к такой женщине – что же дальше-то будет?
Чайковская поняла, что это юмор такой, и заулыбалась.
– Замечательная у вас обстановка, – продолжал Муравьев. – Сразу чувствуется, что хозяйка – человек с хорошим вкусом и добрым сердцем. Это у вас от рождения, по наследству от предков, этому не научишь.
– Вообще-то да, я тут сама все покупала, – подтвердила Чайковская, улыбаясь и пряча глаза. – Мне многое дарят, но я все тут же выбрасываю, покупаю всё на свои деньги. Даже кухонные принадлежности.
– Эспрессо-машину тоже сами покупали?
– По специальному заказу делали. Я когда по Италии ездила, то на фабрику зашла, посмотрела, как там всё, ну и сказала им, что ручки-крутилки мне не очень нравятся. Короче, они сказали, что модифицируют, я им объяснила, как надо, растолковала всё, и они потом и сделали правильно.
– А картины в гостиной тоже сами выбирали? – с серьезным выражением лица спросил Муравьев.
– Еще бы! Я в живописи не очень разбираюсь, я просто знаю, что мне нравится, а что нет. Короче, мне главное, чтобы мне самой нравилось.
– Это оригиналы? То, что в гостиной?
– Я подделки не люблю. Подделка – заведомо халтура. Я и рамку сама выбирала. У них была сохранившаяся, они клялись, что сам художник вставлял, но врали наверное. Очень некрасивая рамка была, халтурная. Я сразу сказала – мне вот в эту рамку. Мне серебро нравится больше, чем золото. А рамка не подходила, пришлось картину подрезать сверху чуть-чуть.
– Подрезать?
– Ну да. Там десять сантиметров лишних было. Но ничего не пропало. Они хотели рамку резать, но когда рамку режешь, всегда остается шов, настроение портит, особенно когда знаешь, что он есть.
– Это вы про Ренуара?
– Да.
– А вторая картина?
– А, это малюет тут один … подонок один … историческое…
Полицейских оказалось четверо, в формах, и с ними один лейтенант, в штатском. Пока Пиночет объясняла им, что к чему, и что им должно делать, и возможно даже махала диптихом, качая кирасирские права, Муравьев вкрадчивым голосом сказал:
– Анита Диеговна, давайте сыграем с вами в забавную игру с переодеванием. У вас ведь есть здесь мужские костюмы?
– А что? – кокетливо спросила Чайковская.
– Два костюма.
– Может и есть.
– Мы их отдадим работникам полиции, а сами оденемся в их формы – я, моя помощница, и вы.
– Зачем?
– Вам нужно ехать с нами. Здесь вам оставаться опасно. Лопухин обнаружит пропажу двух курьеров, и пошлет сюда кого-нибудь посерьезней, чем Ходорченко.
«Посерьезней» ровно ничего в понятии Чайковской не означало, но представительный мужчина говорил с высокой степенью убедительности в голосе. Да и номер с переодеванием импонировал склонной к театральности Чайковской.
С коллегами Муравьев договорился сразу – им тоже понравилась идея с переодеванием, хотя они и сомневались некоторое время, и Пиночет тоже, мол, время теряем, что за глупости, и даже хотела звонить своим, чтобы приехали и всех испиздили.
Из сторожки вышли двое полицейских, ведя арестованного. Сели в полицейский фургон. Шофер включил мотор и проехал несколько кварталов. Муравьев и Пиночет, оглядевшись, кивнули друг другу.
– Поверни направо, – сказала Пиночет шоферу. – Потом еще раз направо. И по прямой в Авдеевку.
Шофер мрачно и слегка испуганно посмотрел на неё, а затем оглянулся на Муравьева, решив, возможно, что его везут в Авдеевку убивать. Уловивший причину заминки Муравьев сказал:
– Не переживай. Свои. Мур-мур.
И показал диптих.
– Да, но…
– Я не хочу в Авдеевку, – заявила Чайковская. – Что за причуды! Я уже там была, ничего интересного.
– Мы на полчасика всего, – миролюбиво заметил ей Муравьев. – Ну потерпите, что вам стоит. А потом поедем в заведение и съедим там всех тельцов.
Шофер испуганно оглянулся еще раз.
– Успокойся, парень, – сказал ему Муравьев. – Ведется расследование. Делай, что тебе говорят, дубина.
За километр от Авдеевки им встретился разнузданный пригородный пустырь, хаотично усеянный мусором, а вскоре показалась череда бывших складов и контор, за которыми неприятным, «индустриальным», как говорили в старину, силуэтом возвышался Комбинат.
Пиночет сказала:
– Сейчас налево, и притормози.
Налево оказалось нечто вроде сквера, возможно когда-то это и был сквер, а теперь просто прямоугольный сектор неприятного пространства промеж неприятных заброшенных строений. Муравьев понял, что как раз здесь и проходило мероприятие, здесь кормили ельников сердобольные представители «Мечты», заодно, возможно, отмывая фантастические суммы денег, и об этом мероприятии заранее знала Пиночет. Зачем ей об этом знать, Муравьев не понял сразу, но решил, что скоро поймет.
Дальнейшее напоминало следственный эксперимент. Чайковскую поставили в центре сквера и велели вспоминать, где кто стоял, куда ходил, с кем говорил. Чайковская ровно ничего не помнила, капризничала и ныла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
