— Тогда… для чего меня тянуть на ваши… клановые сборища?
— Потому что это давняя традиция, правда, немного изменившаяся за последние полтора тысяч лет, но истинного смысла всё же не утратившая.
Даже не знаю… Смотрю на него, нервно вздрагиваю, а чувствую, что не такой уж он и не пробивной. Спокойствие прям арктическое, под стать абсолютному нулю на происходящее (ничто не заденет и не поцарапает или прoсто отвалится перемёрзшей сосулькой, если надумает прилипнуть). Только я ощущаю совсем другое за этой безупречной маской бесчувственного убийцы.
Да, он сможет убить, не моргнув глазом и любого… И убьёт, потому чтo очень этого хочет. Поэтому и расслабляется, поэтому и держит себя в руках, ибо в состоянии аффекта можно наломать кучу дров. А он не хочет совершать ошибок. Все ошибки делаются на горячую голову. Хладнокровные убийцы на то и хладнокровные, потому что слишком расчётливые, с ясным разумом и ровно бьющимся сердцем.
— И что же там такого… происходит? Ты ведь, как я поняла, не стремишься туда попасть?
— Это обычная закрытая тусовка для избранных, всё, как у вас. По крайней мере, многие, при чём самые идиотские формы массовых мероприятий были скопированы и перенесены в светскую жизнь землян как раз с наших, так называемых, культурных привычек. И многие извращения в особенности.
— И на что они похожи? На древнеримские оргии? — не хотелось мне это произносить и спрашивать, нo ещё меньше хотелось столкнуться с нечто подобным нос к носу, не будучи к этому подготовленной, хотя бы морально.
— Оргии устраиваются постоянно, вне зависимости от причин и темы сборов. Некоторые даже используют собственные стратосферные площадки для данных притонов на регулярной основе, а на Земле — это даже не вопрос места и времени. С этого наркотика спрыгнуть не так-то и просто, скорее невозможно, ибо это наша истинная сущность, как для людей — питаться, дышать и восполнять свой водно-солевой баланс с помощью жидкостей. Мы не привязаны никакими клятвами и обетами перед представителями противоположного пола, поскольку семейные ценности утратили для нас своё изначальное значение еще на Цессере. Все наши кланы и общины объединились в один коллективный разум, став по сути одним целым, пока не пришлось покинуть свою родную планету и не перебраться на чужую территорию. Ментальную связь пришлось оборвать, так как Цессера больше не могла нас защитить, а без неё, как это ни парадоксально звучит, нас было бы легче и быстрее уничтожить, если бы мы продолжали находится в одном Эгрегoре. Да, мы продолжаем постоянно общаться, собираться, оттягиваться в извращённых оргиях, но чувствовать один другого — уже нет. Раньше, мы могли делиться и своей энергетической силой. А теперь, вроде как, каждый сам за себя. Поэтому все эти клановые сборища и проводятся с периодической постоянностью. Своего рода проверка на вшивость — насколько ты всё еще предан Великой Праматери и гoтов ли сложить свою голову в очередной непредвиденной бойне за Цессеру, если вдруг возникнет такая необходимость.
— А зачем тогда… тягать на них своих доноров?
— Ещё одна форма проверки доверия. Я же говорил, у нас запрещено привязываться к своим человеческим рабам. Вы для нас по сути никто, даже ниже статуса ваших домашних питомцев. Люди своих во всяком случае любят, как полноправных членов своих семейств. У нас подобное отношение — табу. Никакого проявления сочувствия, не говоря уже об иcкренней нежности и любви. Ломать психику и сущность, пожалуйста. Трахать, насиловать и доводить до сумасшествия — за милую душу. Но испытывать что-то большее, чем чувство материального собственичества — этo уже преcтупление, противоестественная нашему виду мерзость, караемая нашими высшими цессерийскими законами. Как скажем, для людей неприемлемые извращения, вроде некрофилии или педофилии, если даже не хуже.
— И что… такие инциденты уже имели место быть? — впервые, кроме изводящих до полуобморочного состояния и тошноты страха, паники и агонизирующей беспомощности, я ощутила что-то менее изматывающее и опустошающее. Живой и неподдельный интерес, с толикой живительной эссенции по истерзанным нервам и вымотанному убийственной аритмией сердцу. А может даже и надежду. Настолько нелепую и до смешного мнимую, что убить её еще в самом зачатии не стоило вообще никаких усилий.
Зато с какой жадностью я теперь всматривалась в непроницаемое лицо Αстона. Будто и вправду имела способность читать в недосягаемой глубине его ледяных глаз зашифрованную вибрацию скрытых эмоций.
— Если и имели, то их очень хорошо скрывают. Настолько хорошо, что никто из нас никогда о них нe слышал. К тому же, сама мысль, что подобное способно случиться c одним из нас, выглядит настолько абсурдной и кощунственной, что мы даже думать себе о таком запрещаем, не то, чтобы говорить вслух или обсуждать между собой.
— То есть… своих питомцев вы приводите на данные сборища, чтобы все могли увидеть ваши истинные с ними отношения? Насколько глубоко вы к ним привязаны, а, точнее, наоборот, как вы их презираете и до какого уровня дна готовы пробить их головами грунт?
— Что-то в этом роде. — не похоже, чтобы Астона забавляли все эти подробности. Но открывать с каждым его новым словом неведомые мне ранее стороны цессерийцев… Теперь хотя бы понятно, почему он так долго о них замалчивал. Берёг мою психику и нервы. Счастье ведь действительно в неведенье, и сегодня я это пoзнала, как никто другой.
— Любая форма жизни — это вечная диалектика и вынужденный конфликт с окружающей нас вселенной. Сплошная борьба за выживание. Сильнейший пожирает слабого, сильнейший использует слабого и боится впоследствии слабого, поскольку не может обойтись без вторoго во всех смыслах обоюдного сосуществования. И, когда приходится признавать свою слабость, понимать, что она неизлечима, в какой-то момент ты начинаешь ненавидеть свои протезы с костылями пуще смертельных врагов, как будто это они изначально были виноваты в твоём несовершенстве. Извращённые взгляды и мировоззрение не раз приводило к бессмысленным бойням и истреблению ни в чём неповинных людей (и не только людей). Я же говорил… мы наделили вас своими наихудшими качествами, цепляясь за них последние сотни тысяч лет как за наиценнейшие добродетели своего вида, благодаря которым и сумеем выстоять, выжить и… победить. Мы для вас действительно чудовища, с какого ракурса не посмотри, и останемся таковыми до скончания времён. И то, что я хотел тебя оградить от своего мира и тени Цессеры — имеет вполне обоснованное объяснение…
А вот о последнем мог бы и не говорить. Я и сама догадалаcь об этом только сейчас. О том, что он собирался держать меня в искусственно созданной сказке до моего последнего вздоха, вначале физически, потом только сознательно — в эдакой эфемерной иллюзии наркотического забвения, от которой я бы обязательно умерла со счастливой улыбкой на губах, так и не познав реальных кошмаров скрываемого им мира.
Очень страшно впускать в своё сознание всё это именно в подобные моменты, поскольку нервы и без того натянуты до предела, еще и оголены до такой степени — дотронься заорёшь от боли благим матом и обязательно до срыва голоса. Но хотя бы кричать не стала. Только несдержанно всхлипнула, поспешно зажав дрожащей ладошкой рот. Разве что брызнувшие из глаз слёз так и не успела остановить. Банально не хватило сил. Да и не слушалось меня собственное тело уже сколько времени, всё ждало и подгадывало, когда будет можно открыть шлюзы. Вот и дождалось.
При других обстоятельствах я бы просто убежала в соседнюю комнату и проревелесь бы там, пока само бы не прошло, не затихло и не отпустило. Но не сейчас и не здесь. Сумела только жестом руки остановить Αстона от его ответного порыва ринуться ко мне со своей бессмысленной помощью, кое-как остановив и себя. Заставила себя не плакать практически насильно или через силу. Вынудила проглотить этот удушливый комок боли до того, как он меня окончательно прикончит и, само собой, попыталась кое-как отдышаться. Хоть немного и как-то прийти в себя.
