— Ничего, так обойдусь.
Он вызвал Хорсен. Ответил сам Гранин. Телефонист передал ему данные для стрельбы по скоплению финнов за лощинкой.
— А где Гончаров? — спросил Гранин.
— Ранен, — ответил телефонист и передал трубку Гончарову.
Гончаров рассердился на телефониста: никто ему не поручал докладывать о ранении.
— В каком вы состоянии? — спрашивал Гранин. — Можете руководить бойцами?
— Могу. Ранен осколком мины в ногу.
— Сейчас пришлю катер за ранеными. Держитесь до его прихода. Потом сдадите командование товарищу Бархатову.
— Прошу огня за лощинку, — сказал Гончаров.
— Хорошо, переговорю с «катюшей», — обещал Гранин. — Поправляйте ее…
Малокалиберная «катюша» неведомо как попала на Хорсен.
Пушка — противотанковая, но в отряде ее произвели в «противокатерную». В ожидании противника она кочевала по Хорсену без дела, пока Гранин не сказал Пивоварову: «Прибери ты, Федор Георгиевич, эту пушку-прямушку к рукам. Болтается она зря. А когда дело потребует, не успеет добраться до места боя».
Пивоваров разработал целую систему наступательных действий хорсенской «катюши». В различных пунктах острова для нее построили дзоты с просторными амбразурами. Пушка появлялась то в одном, то в другом укрытии и, не дожидаясь нападения финнов, сама задирала противника, да так, что соседние с нею подразделения ругали артиллеристов: на ее малые снаряды финны отвечали шестидюймовыми. В первые же недели она разбила три дзота, подбила катер и взяла под контроль пути между островом Порсэ, к западу от Хорсена, и городом Вестервик на материке. Иногда часами продолжалась дуэль «катюши» с батареями противника, а к концу дуэли, когда финские артиллеристы свирепели, за нее вступались тяжелые орудия Утиного мыса.
Сейчас «хорсенская артиллерия» весь свой огонь сосредоточила на лощинке перед скалой на юге Эльмхольма.
Обстреливать эту лощинку, не рискуя попасть в своих, могла только малокалиберная «катюша», снаряды которой ложились точно на позиции финнов. В то же время отделение Богданыча, находившееся рядом с обстреливаемым районом, оставалось в безопасности.
А Гончаров истекал кровью на скале. Он скрыл от Гранина, что ранен тяжело. Прошло несколько часов. Ранило и санитара Парамошкова, но от Гончарова он по-прежнему не отходил. Гончаров старался не двигаться, лежа в яме возле телефона.
— Сруби, Сиваш, палку, — просил он телефониста, — хоть с костылем пойду в атаку.
Еще засветло за ранеными пришел катер.
Гончаров вызвал Бархатова:
— Обеспечь погрузку всех серьезно раненных, никого не оставлять.
— Некоторые терпят. Просятся остаться до атаки…
— Ни за что. Застонут, испортят бойцам настроение. И убитых собери: хоронить невозможно, а это действует на людей.
Раненых отнесли на катер. Один сам пробежал согнувшись.
— Вернуть! — приказал Гончаров.
Раненый вернулся, подполз к политруку. Это был молодой матрос из пополнения.
— Впервые в бою?
— В первый раз.
— Куда ранен?
Матрос смутился.
— В корму он ранен, — подсказал санитар Парамошков, с трудом приподнявшись. — Я его перевязывал. В мякоти пуля застряла.
— А бегает лихо. Воевать можешь?
— Разрешите остаться, товарищ политрук? — Матрос не решался смотреть Гончарову в глаза.
— Марш в лощину! И никогда в лазарет не спеши.
К Гончарову подполз Бархатов.
— Теперь вас понесем, товарищ командир.
— Идите! Несите Парамошкова, отправляйте катер, не задерживайте.
— Вызывай, Сиваш, Гранина! — приказал Бархатов, убедившись, что Гончаров добровольно с острова не уйдет.
Телефонист хотел было сказать, что связи нет — снова прервалась. Но Бархатов зло взглянул на недогадливого телефониста, выхватил трубку и закричал в безмолвный телефон:
— Алло, алло!.. «Осока»? «Осока»? Я «Камыш». Вы меня слышите? Товарища шестого к телефону…
Косясь на Гончарова, Бархатов подождал с минуту и продолжал:
— Здравия желаю, товарищ шестой. Докладывает временный комиссар Бархатов. Наш командир не подчиняется приказу и не эвакуируется в госпиталь… Слушаю… Есть повторить приказание: немедленно отправить политрука в санчасть!..
Гончаров протянул руку к трубке, но Бархатов сообразил.
— «Осока»! «Осока»! — надрывался он. — Тьфу, черт, опять обрыв. «Осока»!..
Он зло швырнул трубку и мигнул телефонисту:
— А ну, давай выполнять приказание капитана.
Они подняли Гончарова на руки и, согнувшись, понесли вниз на катер.
Парамошков, сдерживая стоны, сам пополз вниз.
Бархатов и телефонист, сдав на катер Гончарова, вернулись и подхватили Парамошкова.
Уже с катера Гончаров крикнул:
— Руководство обороной скалы возлагаю на Бархатова. На коммуниста Бархатова!.. Держитесь, товарищи!..
Катер ушел.
Бархатов подумал: «Как же без комиссара? Ни один бой не обходился без комиссара».
Он спустился вперед в лощинку, к Богданычу, члену партийного бюро отряда.
— Ты, Саша, будешь за комиссара…
— Хорошо, — согласился Богданыч. — Макатахин, командуй разведчиками, пока я не вернусь. Только, чур, без приказа вперед не лезть!..
«Что же прежде всего должен делать комиссар? — размышлял Богданыч, поднимаясь вместе с Бархатовым на скалу. — Прежде всего — объединить людей».
На скале Богданыч расспросил Бархатова, какова общая обстановка, каковы указания Гранина, какие силы в обороне, кто где расположен, и пополз вниз, с фланга на фланг.
— Озяб? — подползая к матросу, спрашивал Богданыч. — А ты что же лежишь без движения? Так и заснуть можно.
— Тут шевельнешься — над головой сразу фьюить, фьюить, соловьем заливаются.
— А ты соловьев боишься?
— А вон ты тоже ползешь, Богданыч! Не подставляешь грудь-то.
— Зачем зря подставлять? Когда надо было, командир во весь рост встал: всех спас. Он целый семафор успел передать — пуля его не тронула. Пока дело свое не сделал. Уж если что, так лучше, как он, — с улыбкой, да дело сделать.
— Помирать всяко неприятно.
— Согласен, только по всякому случаю дрожать еще хуже. У тебя нож есть?
— Два.
— Чего ж ты ямку не долбишь? Знаешь, какую ямку Коля Парамошков выдолбил для капэ? Окоп!..
Легко раненного новичка, возвращенного на позицию Гончаровым, Богданыч с усмешкой спросил:
— Зудит?
— Сидеть больно, — вздохнул новичок.
— А ты на брюхе лежи. Наступать будем — сидеть не придется. Зато в лазарете встретишь политрука — не стыдно будет в глаза посмотреть.
Людей на скале оставалось немного, лежали все врозь, часами, каждый на своей позиции, и все же легче держаться, когда знаешь, что творится на белом свете, когда поговорят с тобой, когда знаешь, что ты не один, что друзья рядом, живы, что есть командир, комиссар, связь со штабом и полный воинский порядок.
И снова матросы ждали наступления, считали, сколько осталось часов и минут до темноты.
Хотелось пить и курить. Но не было ни воды, ни курева. Когда приходили катера с солдатами, Богданыч отбирал у вновь прибывших табак и разносил давно не курившим.
Связь с Хорсеном то налаживалась, то исчезала. Червонцев все время ее восстанавливал. Под пулями он сновал на своей резиновой шлюпке между скалой и Талькогрундом и находил обрывы.
Как только налаживалась связь, Бархатов запрашивал:
— «Осока»! Спросите там капитана: можно нам кричать «полундра»?
— Потерпите, — отвечала «Осока». — Полундру надо хором кричать, чтоб слышнее было… Тут комиссар отряда просит передать бойцам, что летчики сегодня сбили два «юнкерса».
— Спасибо героям воздуха. От нас спасибо, — передавал Бархатов.
Когда стемнело, Бархатова с «Осоки» предупредили:
— Скоро и полундра!
Бойцы, голодные, насквозь промокшие, повеселели.
— Скажи там, чтобы прислали перекусить.
— Пусть привезут мешок сухарей, — передал Бархатов на Хорсен.
— Будут вам на заправку сухари, — заверил писарь Манин с «Осоки».
* * *
Расскин позвонил Томилову еще накануне эльмхольмского боя, чтобы собирался на Хорсен к Гранину: Данилин вот-вот переберется на новое место службы, на материк, в штаб береговой обороны. Томилов напомнил о Фомине, которого Расскин обещал послать на Хорсен.
— У вас круговая порука, — рассмеялся Расскин. — Успокойтесь, все трое встретитесь на Хорсене. Гончаров там отличается. Здорово воюет.
А на другой день разразился эльмхольмский бой. Томилов досадовал, что не получил приказа днем раньше. Он упросил Шустрова выйти на «Кормильце» к Хорсену часом раньше, хотя переход в этот день был опаснее, чем когда-либо.
Чуть стемнело, «Кормилец» уже подходил к Хорсену. Встречный ветер нес дым и гарь на палубу, где стояли Томилов с Фоминым.
