Может всё же остался в ней еще внутренний стержень? Как бы проверить?» — сомнения вс ётаки не полностью оставили Сета, и он вновь направил на девку оценивающий взгляд.
И случай вскоре представился.
Глава 25. Антонов огонь
«Ну вот что ей надо, а? Я же вижу её сладкое волнение. Чувствую, как ускоряется кровь, и её тело изнывает в томном вожделении. А кроткий взгляд её лазоревых глаз меня с ума сводит. Я даже невольно начал сравнивать их с драгоценными камнями. Пришел к выводу, что больше всего подходит апатит. Либо адуляр — лунный камень… Первый прозрачен как слеза и изменяет свой цвет не хуже хамелеона от самого светлого топаза до всполохов синего в черном опале. Понимаю, что это освещения зависит, но как же завораживает… А второй вариант таит в себе секрет. Они изнутри мягко светятся. Настраивает на некий лирический лад.
Но где я, и где поэзия? Даже забавно. Поймав себя на мысли, что слишком уж обращаю внимание на взгляд простой девки, подумалось смешное — неужто умудрился влюбиться? Поразмыслил — нет. Показалось. Это все тягучая скука. Я и трещины на стенах Итернитаса порой с интересом разглядываю, и мерещится в них некий проблеск света. Скука и одиночество… Как бы с Джастином примириться? Палку я точно перегнул, но и он совершенно не подумавши повёл себя. Одно дело, когда мы наедине, и он высказывается — но при свидетелях…
А что до девицы… Глупость такая… Если подумать, то что меня останавливает? Пари, заключённое от вязкой скуки с самим собой? Даже смешно. И печально. Не могу перестать сравнивать эту девку с Гердой. Где последняя мне давно бы уже накостыляла всем, что под руку попалось, эта замирает, вся напрягается и дышит через раз. В чем сложность, мне ответить? Я ж ей руки не заламываю… Вообще веду себя крайне прилично, особенно если вспомнить наши с Селфисом развлечения в вечном лесу.
Ладно, допустим самый унылый вариант: материальная выгода. Что мы имеем? Юная миловидная девица из самых низов. Без семьи. Если я правильно понял, то что дядька, что брат — ей не родные. Да и могли бы и заступиться, если так подумать, но нет — живет себе, и никто её вызволить не спешит. Религиозно вроде бы тоже не скована — вся деревня вечно в церкви прохлаждается. Эта хоть раз бы попросилась отлучиться на службу. Вроде бы молится иногда в своей комнате. Почти неслышно. Но бессистемно. Да и её землячки настолько стыдливыми не являются. Хорошо хоть, после трапезы чуть ли не каждая вторая продолжение предлагает, иначе бы я совсем извелся.
Может дело в природной скромности? Тогда зачем даёт себя уложить и тискать? Пусть и не доходя до совсем уж откровенных ласк, но всё же… И пугается в какой-то момент. Жаль.
Я даже было думал, что у неё свой далекоидущий расчёет, хоть при её внешней наивности это маловероятно. Ну, девицы же часто мечтают чтобы замуж, и дом получше. Между делом пытался её расспрашивать. Так она, похоже, вообще о замужестве не думает! Одно радует, что она не совсем дура и не намечтала бог весть что про меня, но с другой стороны… Всё при ней. Может в помещицы она и не годится, но для хозяйства-то приспособлена. Я даже привыкать начал. Скоро совсем избалуюсь. Не могу сказать, что извечный хаос в интересуемых меня помещениях совсем отступил, но стало настолько проще. И в покоях даже как-то уютней. Может быть просто оттого, что живой человек рядом. Может это у женщин свой особый дар наводнять помещение мягким теплом. Не знаю. Может быть я просто привык и размяк.
Ах, да! Она же нашла среди завалов отцовских бумаг шахматы! Жаль, с Джастином до сих пор в ссоре. Он со мной подчёркнуто-отстраненно вежлив. Этакая едкая приторная субординация. От нечего делать предложил ей поиграть. И ведь получилось! Нет, она, разумеется, не выигрывала. Но правила запомнила быстро. И играла с азартом, ни капли не расстраиваясь поражениям. Даже один раз на меня чистосердечно обиделась. Этакий рассерженный воробышек. Всего-то поддался один ход, а она заметила. Забавная. И сообразительная. Больше так делать не стал. Она успокоилась и вскоре стала улыбаться. Вообще по мере привыкания стала плакать меньше. Наконец-то… Её улыбка и смех мне нравятся определенно больше, чем слёзы».
За дверью послышались торопливые шаги. Служанка возвращалась с ужина. Сет отложил перо, раздумывая, дать ли ей отдохнуть этим вечером. Пусть выспится хорошенько. Он всё взвешивал, может стоит найти братца и объясниться… Девку можно и запереть в таком случае. Предупредить только чтобы не пугалась, что не сможет выйти из комнаты. Вернулся бы к её пробуждению.
Есения тихонько прошмыгнул в дверь, старательно пряча глаза. Новости, принесенные ей Ярцом за ужином, вновь отразились потоком слёз из глаз от охвативших её чувств беспомощности и безысходности. Она надеялась, что сможет отпроситься у князя на вечер, чтобы успеть сказать хотя бы пару добрых слов, до того как свершится неизбежное.
Заметив, что у девки опять глаза на мокром месте, князь недовольно поджал губы и вздохнул:
— Кажется, я умудрился молча сглазить, — пробормотал он, закатив глаза. Когда девка застыла перед ним, раздраженно спросил: — Теперь-то что стряслось?
Есения, поклонилась, держа руку у сердца. Она старалась сдерживать слёзы, с тех пор как Князь её отругал за несдержанность. Справившись с комком в горле произнесла дрожащим голосом:
— Дозволения прошу отлучиться. Проститься… — дыхание вновь перехватило. Еся стала глубоко дышать, надеясь, что этого хватит.
— Мертвецам безразличны разговоры, девочка. Да и на ночь глядя? Неужто до утра не терпится?
— Эйлерт живой ещё. Наверное. Надеюсь. Он в церкви, его пытались лечить.
— Молитвами? — презрительно хмыкнул князь, покачав головой.
Есения активно завертела головой. Она и сама давно убедилась, что в большинстве случаев небо глухо к людским речам.
— Мы все за него молимся. Лечили травами, но Антонов огонь и молодых забирает, а Эйлерт уже стар, — заметив, что Князь выразительно приподнял одну бровь, уточнила: — Острый живот. Он уже вторые сутки в агонии.
Сет присвистнул. От острого живота люди умирали частенько. Изредка случалось чудесное исцеление, приписываемое милостью небес. Но случалось это оттого, что гниль тела находила выход — свищ прорывался, а с остальным справлялся организм. И чаще это случалось с телом молодым и сильным, а тут — старик. Увы, можно было спасти гораздо больше жизней, решись лекарь вырезать воспаленный участок из тела. Но кто ж
