Читаем без скачивания Холодные дни - Джим Батчер

Это было тяжелым, медленным напряжением – как пытаться дышать через слои плотной ткани. Или держать пригоршню песка – каждый фрагмент энергии, которую я собирал, словно хотел ускользнуть от меня, и чем больше я старался удержать его, тем больше просачивалось через мои пальцы.

Тогда я сжал зубы, приняв тот факт, что у меня останется не так уж много энергии, с которой можно работать, и попытался держать ее посвободнее, мягче, пока мы приближались к барже. Мы были первыми, кто проехал рядом с ней, и в этот самый момент я протянул руку, выкрикнув: «Forzare!». Обнаженная воля рассекла воздух, разрушив и завесу, скрывавшую нас. Энергия была сфокусирована в виде конуса с игольчатой вершиной, расширявшейся от нее до шести дюймов – невидимое копье. Большего с той ограниченной энергией, которой я располагал, я не смог бы добиться. Она ударила в борт баржи с лязгом и скрежетом рвущегося металла, и, когда мы проезжали мимо, Кэррин рывком бросила «харлей» в крутое пике.

Я оглянулся через плечо и увидел, как Эрлкинг с мечом в руках перегибается через седло и наносит удар. Раздался шипящий звук и вой визжащей стали – и, начиная с дыры, которую я пробил в корпусе баржи, прямая линия раскаленно-красного металла появилась там, где прошел меч, разрезав ее словно бумагу ножницы. Следом за ним свои удары нанесли еще несколько всадников, их оружие терзало сталь словно мягкую сосну; они наносили рубящие удары по ослабленной секции, делая пробитую мной дыру все шире и шире.

Я услышал яростный вой и, посмотрев на палубу баржи, увидел там Акулью Морду, уже собирающего энергию, чтобы метнуть ее во всадников Охоты.

Но он не учел одного: гончих.

Прежде чем он смог выпустить заряд своей силы, дюжина псов налетела на него, все вместе, единой собачьей волной в состоянии, близком к психозу. Поскольку бегали они с такой скоростью, что любая заработала бы штраф за превышение в штате Иллинойс, удар был ужасающий. И гончие, и Иной перевалились за борт баржи и исчезли в водах озера Мичиган – и я почему-то был уверен, что битва продолжилась и под волнами озера.

Эрлкинг издал воодушевляющий крик, который эхом подхватили остальные всадники, когда арьергард нашей колонны миновал баржу. Когда последний всадник нанес свой удар, столб зловещего зеленого огня поднялся над раскаленными краями изрезанного корпуса баржи, и со стоном гнущихся балок баржа начала сильно крениться направо, – на штирборт, я так думаю, – и в дыру, сделанную Охотой, хлынула вода.

Кэррин уже сделала рычащий поворот на «харлее» – такой, который позволил нам видеть палубу корабля, когда он начал тонуть. Умно. Она подумала об этом раньше меня. Теперь я мог ясно видеть дюжины линий и фигур, нарисованных на палубе – вместе с горящими свечами, благовониями и небольшими, но все же останками-остатками жертвоприношений: в основном кроликов, кошек, собак и прочих некрупных животных.

Ритуалы, какую бы форму они ни принимали, всегда включают в себя использование круга, явным или неявным образом. Круг должен быть там, чтобы собрать внутри себя всю энергию, накопленную жертвоприношениями или чем-то еще. Этот круг состоял из невидимых линий, сделанный благовониями или чем-то подобным. Но когда вода перешла край круга, он немедленно начал рассеивать заключенную в нем энергию – в виде облачков порхающих искр или как электричество, танцующее по поверхности воды.

И на одну лишь секунду все в эту ночь стихло.

Затем в воде началось какое-то волнение, еще больше уродливого зеленого света появилось из глубины. Вода внезапно взметнулась, потревоженная чем-то под поверхностью, и Акулья Морда ракетой вылетел из глубины. Его сумасшедшая накидка из ошметков рванья развернулась вокруг него немыслимым облаком, которое словно вздулось из щупалец. Он повернул свое безглазое лицо ко мне – именно ко мне, не к Кэррин, не к Эрлкингу – и издал столь громкий вой ярости, что вода на пятьдесят футов во всех направлениях вибрировала и плясала в такт с ним.

И волна чистой, жестокой, ослепляющей, тошнотворной боли накрыла поверхность озера Мичиган.

Глава 43

Внезапно я исчез с заднего сидения мотоцикла Кэррин. Теперь я был подвешен в воздухе и весь наполнился сплошной болью.

Я открыл глаза и, очумевший, осмотрелся вокруг. Голая, вымерзшая земля. Холодное серое небо. Мои руки и ноги были вытянуты в виде буквы «Х». Их покрывал толстый слой льда цвета глубокого синего неба, и лед же растягивал их, превращая в подобие старого узловатого дерева. Мои мышцы и сухожилия во всем теле были на грани разрыва. Удары собственного сердца – мучением. Мое лицо горело, открытое холоду столь жуткому, что он даже мне причинял боль.

Я пытался закричать, но не мог. Вместо крика вышел какой-то булькающий стон, и я закашлял кровью, выбрасывая ее в морозный воздух.

– Ты знал, что это случится, – сказал голос, голос, который до сих пор заставлял мое тело дрожать в резонанс, нечто простое и стихийное, не заботящееся о том, сколько времени оно меня мучает. – Ты знал, что этот день наступит. Я то, что я есть. Ты то, что есть ты.

Мэб появилась в поле моего зрения слева. У меня едва хватало сил фокусироваться на ней.

– Ты видел, что произошло с моим предыдущим Рыцарем, – сказала она и начала медленными шагами приближаться ко мне. Я не хотел доставлять ей удовольствие, но ничего не мог поделать: я услышал, как издаю слабенький звук, почувствовал, как делаю мизерное усилие пошевелиться или удрать. От этого ее широкие глаза мгновенно вспыхнули.

– Я дала тебе силу для определенной цели, и эта цель достигнута. – Она медленно повернула ладонь и показала мне то, что держала в руке: маленький металлический шип, слишком крупный для швейной иглы, но слишком тонкий, чтобы быть гвоздем. Она подошла ко мне еще ближе, катая заостренную граверную иглу между двумя пальцами – и улыбнулась.

Концы ее пальцев прошлись по моей груди и ребрам, и я вздрогнул. Она вырезала слово «слабак» на моем теле десятками алфавитов и на сотнях языков, гравируя его на моей плоти, ладонях, подошвах – целые мили шрамов.

Я хотел, чтобы этому наступил конец. Хотел, чтобы она убила меня.

Она наклонилась – вплотную к моему лицу.

– Сегодня, – выдохнула она, – мы начнем гравировать твои зубы.

Холод охватил меня, вода текла в мой рот, хотя я пытался воспрепятствовать этому. Какая-то часть ее просочилась через мои потрескавшиеся губы. Еще больше воды вылилось через ноздри и текло долго, потом замерзнув и мало-помалу раздвинув мои челюсти. Мэб наклонилась ко мне, подняла гравировальную иглу – и когда этот инструмент начал царапать мои резцы, я уловил легкий запах окисления…

Запах окисления. Ржавчины.

Ржавчина означает сталь – никто из фэйри, которых мне доводилось видеть, не считая Матери-Зимы, не способен к ней даже прикоснуться.

Нет, это не происходило со мной. Это не было реально. Боль не была реальна. Дерево не было реально. Лед не был реален.

Но… я продолжал их чувствовать. Я чувствовал и что-то за ними, волю, которая не являлась моей волей, навязывавшую мне идею боли, образ беспомощности, тяжелый как свинец страх, горький яд безнадежности. Это была психическая атака, равных которой я прежде никогда не испытывал. Те, через которые я проходил прежде, в сравнении с этой были бледной тенью.

«Нет», – подумал я.

– Ннннгггг, – простонал я.

И потом я сделал глубокий вдох. Нет, не так закончится моя жизнь. Черт, это ведь не реальность. Я был Гарри Дрезден, Чародей Белого Совета, Рыцарь Зимы. Я лицом к лицу сражался с демонами и монстрами, бился с падшими ангелами и оборотнями, воевал с колдунами и злодейскими культами и такими существами, у которых и названий-то не было. Я бился на земле и море, в небесах над моим городом, на древних руинах и во владениях духов, о которых большинство людей даже не подозревает. На мне шрамы, заработанные в десятках сражений, моими врагами были сущие кошмары, и я обрушил темную империю ради одной маленькой девочки.

И будь я проклят, если сдамся какому-то подонку-Иному и его подручному экстрасенсу.

Сначала – слова. Черт возьми, почти все начинается со слов.

– Я, – выдохнул я, и внезапно мой рот очистился ото льда.

– Я Гарри… – дышал я с трудом, и боль удвоилась.

А я рассмеялся. Еще бы – какой-то урод, никогда не любивший настолько, чтобы познать горечь потери, будет рассказывать мне о боли!

– Я ГАРРИ БЛЭКСТОУН КОППЕРФИЛД ДРЕЗДЕН! – заревел я.

Лед и вода полетели в разные стороны. Замерзший камень лопнул со звуком рванувшего снаряда, паутина тонких трещин начала расползаться от меня. Образ Мэб улетел прочь и взорвался тысячами кристальных осколков, как лопнувшее стекло витража. Холод, боль и ужас откатились от меня, словно огромная голодная зверюга, которой неожиданно врезали в нос.

Иные обожают свои психические атаки, и, принимая во внимание, что эта случилась примерно через две секунды после того, как Акулья Морда вылетел из воды, было вполне понятно, кто за всем этим стоял. И это прекрасно! Акулья Морда выбрал битву умов – быть посему. Моя голова – мои правила.