– Гм… Алене!.. Постыдились бы хоть при духовенстве и при господине жандарме.
– А вот ты говори: ты взял деньги или не ты?
Староста вылезает из-за стола, зажигает о колено спичку и почтительно подносит ее к трубке жандарма.
– Ффф… – сердится жандарм. – Серы полный нос напустил!
Закурив трубку, жандарм встает из-за стола, подходит к Серапиону и, глядя на него со злобой и в упор, кричит пронзительным голосом:
– Ты кто таков? Ты что же это? Почему так? А? Что же это значит? Почему не отвечаешь? Неповиновение? Чужие деньги брать? Молчать! Отвечай! Говори! Отвечай!
– Ежели…
– Молчать!
– Ежели… Вы потише-с! Ежели… Не боюсь! Много вы об себе понимаете! А вы – дурак, и больше ничего! Ежели папаше хочется меня на растерзание отдать, то я готов… Терзайте! Бейте!
– Молчать! Не ра-а-азговаривать! Знаю твои мысли! Ты вор? Кто таков? Молчать! Перед кем стоишь? Не рассуждать!
– Наказать-с необходимо, – говорит дьячок и вздыхает. – Ежели они не желают облегчить вину свою сознанием, то необходимо, Кузьма Егорыч, посечь. Так я полагаю: необходимо!
– Влепить! – говорит бас Михайло таким низким голосом, что все пугаются.
– В последний раз: ты или нет? – спрашивает Кузьма Егоров.
– Как вам угодно-с… Пущай… Терзайте! Я готов…
– Выпороть! – решает Кузьма Егоров и, побагровев, вылезает из-за стола.
Публика нависает на окна. Расслабленные толпятся у дверей и поднимают головы. Даже баба с переломленным ребром, и та поднимает голову…
– Ложись! – говорит Кузьма Егоров. Серапион сбрасывает с себя пиджачок, крестится и со смирением ложится на скамью.
– Терзайте, – говорит он.
Кузьма Егоров снимает ремень, некоторое время глядит на публику, как бы выжидая, не поможет ли кто, потом начинает…
– Раз! Два! Три! – считает Михайло низким басом. – Восемь! Девять!
Дьячок стоит в уголку и, опустив глазки, перелистывает книжку…
– Двадцать! Двадцать один!
– Довольно! – говорит Кузьма Егоров.
– Еще-с!.. – шепчет жандарм Фортунатов. – Еще! Еще! Так его!
– Я полагаю: необходимо еще немного! – говорит дьячок, отрываясь от книжки.
– И хоть бы пискнул! – удивляется публика.
Больные расступаются, и в комнату, треща накрахмаленными юбками, входит жена Кузьмы Егорова.
– Кузьма! – обращается она к мужу. – Что это у тебя за деньги я нашла в кармане? Это не те, что ты давеча искал?
– Оне самые и есть… Вставай, Серапион! Нашлись деньги! Я положил их вчерась в карман и забыл…
– Еще-с! – бормочет Фортунатов. – Влепить! Так его!
– Нашлись деньги! Вставай!
Серапион поднимается, надевает пиджачок и садится за стол. Продолжительное молчание. Дьячок конфузится и сморкается в платочек.
– Ты извини, – бормочет Кузьма Егоров, обращаясь к сыну. – Ты не того… Черт же его знал, что они найдутся! Извини…
– Ничего-с. Нам не впервой-с… Не беспокойтесь. Я на всякие мучения всегда готов.
– Ты выпей… Перегорит…
Серапион выпивает, поднимает вверх свой синий носик и богатырем выходит из избы. А жандарм Фортунатов долго потом ходит по двору, красный, выпуча глаза, и говорит:
– Еще! Еще! Так его!
И то и се. Поэзия и проза
Прекрасный морозный полдень. Солнце играет в каждой снежинке. Ни туч, ни ветра. На бульварной скамье сидит парочка.
– Я вас люблю! – шепчет он.
На ее щечках играют розовые амурчики.
– Я вас люблю! – продолжает он… – Увидев впервые вас, я понял, для чего я живу, я узнал цель моей жизни! Жизнь с вами – или абсолютное небытие! Дорогая моя! Марья Ивановна! Да или нет? Маня! Марья Ивановна… Люблю… Манечка… Отвечайте или же я умру! Да или нет?
Она поднимает на него свои большие глаза. Она хочет сказать ему: «да». Она раскрывает свой ротик.
– Ах! – вскрикивает она.
На его белоснежных воротничках, обгоняя друг друга, бегут два большущие клопа… О, ужас!..
* * *
«Милая маменька, – писал некий художник своей маменьке. – Еду к Вам! В четверг утром я буду иметь счастье прижимать Вас к своей полной любовью груди! Чтобы продолжить сладость свидания, я везу с собой… Кого? Угадайте! Нет, не угадаете, маменька! Не угадаете! Я везу с собой чудо красоты, перл человеческого искусства! Везу я (вижу Вашу улыбку) Аполлона Бельведерского!..»
«Милый Колечка! – отвечала маменька. – Очень рада, что ты едешь. Господь тебя благословит! Сам приезжай, а господина Бельведерского не вези с собой, нам и самим есть нечего!..»
* * *
Воздух полон запахов, располагающих к неге: пахнет сиренью, розой; поет соловей, солнце светит… и так далее.
В городском саду, на скамеечке, под широкой акацией сидит гимназист восьмого класса, в новеньком мундирчике, с пенсне на носу и с усиками. Возле него хорошенькая.
Гимназист держит ее за руку, дрожит, бледнеет, краснеет и шепчет слова любви.
– О, я люблю вас! О, если б вы знали, как я люблю вас!
– И я люблю! – шепчет она.
Гимназист берет ее за талию.
– О, жизнь! Как хороша ты! Я утону, захлебнусь в счастье! Прав был Платон, сказавший, что… Один только поцелуй! Оля! Поцелуй – и больше ничего на свете.
Она томно опускает глазки… О, и она жаждет поцелуя! Его губы тянутся к ее розовым губкам… Соловей поет еще громче…
– Идите в класс! – раздается дребезжащий тенор над головою гимназиста.
Гимназист поднимает голову, и с его головы сваливается кепи… Перед ним инспектор…
– Идите в класс!
– Кгм… Теперь большая перемена, Александр Федорович!..
– Идите! У вас теперь латинский урок! Останетесь сегодня на два часа!
Гимназист встает, надевает кепи и идет… идет и чувствует на своей спине ее большие глаза… Вслед за ним семенит инспектор…
* * *
На сцене дают «Гамлета».
– Офелия! – кричит Гамлет. – О, нимфа! помяни мои грехи…
– У вас правый ус оторвался! – шепчет Офелия.
– Помяни мои грехи… А?
– У вас правый ус оторвался!
– Пррроклятие!.. в твоих святых молитвах…
* * *
Наполеон I приглашает на бал во дворец маркизу де Шальи.
– Я приеду с мужем, ваше величество! – говорит m-me Шальи.
– Приезжайте одни, – говорит Наполеон. – Я люблю хорошее мясо без горчицы.
И то и се. <Письма и телеграммы>
Телеграмма
Целую неделю пью за здоровье Сары. Восхитительно! Стоя умирает. Далеко нашим до парижан. В кресле сидишь, как в раю. Маньке поклон. Петров.
* * *
Телеграмма
Поручику Егорову. Иди возьми у меня билет. Больше не пойду. Чепуха. Ничего особенного. Пропали только деньги.
* * *
От доктора медицины Клопзона к доктору медицины Ферфлюхтершвейн
Товарищ! Вчера я видел С. Б. Грудь паралитическая, плоская. Костный и мышечный скелеты развиты неудовлетворительно. Шея до того длинна и худа, что видны не только venae jugulares[65], но даже и arteriae carotides[66]. Musculi sterno-cleido-mastoidei[67] едва заметны. Сидя во втором ряду, я слышал анемические шумы в ее венах. Кашля нет. На сцене ее кутали, что дало мне повод заключить, что у нее лихорадка. Констатирую anaemia[68] и atrophia musculorum[69]. Замечательно. Слезные железы у нее отвечают на волевые стимулы. Слезы капали из ее глаз, и на ее носу замечалась гиперемия, когда ей, согласно театральным законам, нужно было плакать.
* * *
От Нади N. к Кате Х.
Милая Катя! Вчера я была в театре и видела там Сару Бирнар. Ах Катечка сколько у нее брилиянтов! Я всю ночь проплакала от мысли, что у меня никогда не будит столько брилиянтов. О платьи ее передам на словах… Как бы я желала быть Сарой Бирнар. На сцене пили настоящее шинпанское! очень странно Катя я говорю отлично по французски, но ничего не поняла что говорили на сцене актеры говорили как то иначе. Я сидела… в галерке мой урод не мог достать другого билета. Урод! жалею что я в понедельник была холодна с С. тот бы достал в партер. С. за поцелуй готов на все. На зло уроду завтра же у нас будет С. достанет билет тебе и мне.
Твоя Н.
* * *
От редактора к сотруднику
Иван Михайлович! Ведь это свинство! Шляетесь каждый вечер в театр с редакционным билетом и в то же время не несете ни одной строчки. Что же вы ждете? Сегодня Сара Бернар – злоба дня, сегодня про нее и писать нужно. Поспешите, ради бога!
Ответ: Я не знаю, что вам писать. Хвалить? Подождем, пока что другие напишут. Время не уйдет.
Ваш Х.
Буду сегодня в редакции. Приготовьте денег. Если вам жалко билета, то пришлите за ним.
* * *
Письмо г-жи N. к тому же сотруднику
Вы душка, Иван Михайлыч! Спасибо за билет. На Сару насмотрелась и приказываю вам ее похвалить. Спросите в редакции, можно ли и моей сестре сходить сегодня в театр с редакционными билетами?! Премного обяжете.
Примите и проч.
Ваша N.
Ответ. Можно… за плату, разумеется. Плата невелика: позволение явиться к вам в субботу.
