будто время чудес не миновало.
Все мои любовные мечты рушатся у меня на глазах. Одна за другой, одна за другой. Меняются только исполнители главной роли.
Маленькая амазонка
– Я так устала, – говорит Ольга в трубку на рю де ля Рокетт. – Такая вялость у меня последние месяца два. Сил нет ни Карлом заняться, ни Клодель.
– У врача была? – О том, что ее нельзя застать дома, я умалчиваю.
Снова мы встречаемся уже в Дании, куда Ольга приехала на обследование в Национальной больнице. Сестра моя как будто прозрачной стала. Зеленые глаза потускнели, а янтарные капельки из них почти исчезли.
Ольгины концерты отменены, и когда начинается курс собственно лечения в институте Финсена[184], она переезжает на Палермскую с Карлом и Клодель.
Уплотнение в правой груди увеличивается, волосы выпадают целыми прядями, ее беспрерывно тошнит. Да, дела хуже некуда.
– Придется тебе Карла на себя взять. Мы же не можем его на мать оставить, верно?
Я киваю.
– Как ты себя сегодня чувствуешь? – шепотом спрашиваю я.
– Серединка на половинку, – тоже шепотом отвечает Ольга.
Я тайком смахиваю слезу. Плакать мне не привыкать. Раньше из-за Себастиана, теперь – из-за Ольги.
– А вот космонавтам плакать вообще нельзя, как Филиппа когда-то рассказывала. Слезы прилипают к сетчатке, ведь в невесомости они не могут упасть, – говорю я.
– Тебе уже поздно в космонавты проситься, да и потом, у тебя со счетом проблемы, – бормочет Ольга с постели.
Как было бы здорово больше не плакать, думаю я. Вот в невесомости слез наверняка можно избежать.
И все же. Если это надолго, то невесомость может, наверное, превратиться в кошмар. Я сама совсем бы пропала в отсутствие силы притяжения, ведь именно она диктует нам этические нормы, когда речь идет о печали и заботе о близком человеке.
Йохан все чаще и чаще навещает нас и исполняет «Колыбельную для слона».
– Я и не знала, что санитара-носильщика можно вызвать на дом, – шутит Ольга.
В те дни, когда Ольге полегче, Йохан вывозит сестру мою и Карла в Фемёрен на своем новом «долговязом Джоне», велосипеде с кузовом-платформой, который он приобрел для транспортировки гитары и усилителей. В парке он сажает Ольгу на одеяло, а Карл меж тем играет с местными ребятишками. Йохан рассказывает ей какие-то истории, их никто не слышит, но Ольга от них чуть не помирает со смеху.
Сестра моя сделала па назад и отступила от своих жизненных правил. Ей больше не требуется делать всю работу самой или же накрывать стол для двоих на любовном фронте, она вынуждена уступить инициативу. Она просто-напросто слишком устала, чтобы кого-то завоевывать. Пути Господни неисповедимы, а Ольга достаточно долго посылала этого засранца подальше и теперь вновь включает его в свой ближний круг.
Якоб заходил несколько раз, но я делаю вид, что меня нет дома и не открываю. Однако как-то утром он все-таки отлавливает меня на улице, когда я возвращаюсь домой, держа Карла за руку. Племянник мой забегает в прихожую и оставляет меня мучиться в одиночку.
– Грета мне сказала, что у тебя сестра заболела. Я могу что-нибудь сделать, привезти что-то, поухаживать за кем-то? За детьми, собаками… или еще что? – спрашивает он.
– Да, Ольга плохо себя чувствует, – отвечаю я, не глядя на него и оставляя его предложение без ответа. Отвергая его любезность в том объеме, в каком я в состоянии это сделать.
– Да и вообще, я, кажется, уже сто лет тебя не видел. – Якоб старается посмотреть мне в глаза, но ему приходится оставить эти попытки.
Мне так стыдно за себя. Как будто все мои грезы о путешествиях на нартах и завтраках на зеленой крыше отражаются у меня на лице.
Я благодарю и стараюсь дружелюбно улыбнуться, но сердце ему не открываю.
– Нам для начала нужно просто разобраться, что происходит, – говорю я, не вдаваясь в разъяснения.
Он снова бросает на меня взгляд и хмурит брови, но так и должно быть, когда удар в твои литавры попадает в чужие сердца. Во всяком случае, в моей увертюре он не забыл сыграть свою партию.
– Окей, – отвечает он и прикусывает губу.
А потом идет к себе, оставив меня в покое.
– Кто это? – спрашивает пребывающая в дремоте Ольга.
– Якоб, наш новый сосед из дома напротив. Ударник. Шерлок Холмс.
– Пора тебе выйти в свет, – шепчет она.
* * *
Зимний пейзаж того года выполнен в цинковых белилах. В середине февраля замерзает море. Я наблюдаю, как несколько ребятишек из моей художественной школы катаются на коньках в Хельголанде. Они выписывают на льду восьмерки и имена своих избранниц.
А на острове пустой папин дом, где снегу навалило до порога, терпеливо ждет весны и нашего приезда. Звон церковных колоколов разносится над заглянцевевшим по обыкновению лугом. В остальном же тишину нарушают разве что парочка рассеянных наблюдателей за птицами или, может, приехавший из Стокгольма, не по-зимнему экипированный последний романтик. А на кладбище лежат Филиппа и папа.
На Амагере в гости к Карлу приходит подружка. Он высовывает голову из двери.
– А Варинька по-прежнему мертвая? – спрашивает Карл.
Я утвердительно киваю.
– Моя прабабушка просто умерла, но никому об этом не сказала, – просвещает он подружку и косится на Ольгину спальню, где гардины задернуты.
Ну а я пока что пробую вдохнуть хоть толику жизни в свое существование, несмотря на болезнь моей сестры. И спасает меня снова живопись. Цвет может печалиться в глубине картины, такой одинокий, что леденеет желудок и сжимается сердце. Неясная смутная умбра передает свое горе и тем не менее утешает. Какая идиотская глупость – утверждать, что все это имеет отношение лишь к эстетике. Только слепой, не имеющий возможности различать краски и цвета, не замечает, что они откликаются и приносят отраду. Кроме них, это под силу лишь громоподобному двухпальцевому блюзу 1922 года.
Теперь уже много лет прошло с тех пор, как Себастиан был моим Себастианом. И все же я по-прежнему не решаюсь узнавать новости о нем. К несчастью, мне на глаза случайно попадается заметка в каком-то авиажурнале. У него проходит выставка на Флорентийской биеннале и родился еще один ребенок. Наверняка еще одна дочка с длинными черными локонами. Несколько месяцев эта новость не давала мне покоя. Видно, на самом деле я еще не полностью завершила этот процесс. Но почему я так медленно выздоравливаю, когда все остальные готовы в любой момент изменить место назначения?
На Палермской тихое воскресное утро. Когда подружка Карла уходит, я
