для текстопорождения. «Пил кофе и чихнул. / Летели капли кофе через нос / И в каждой капле – нерожденные миры»: этот гротескный парафраз брюсовского «Мира электрона» словно показывает, что иллюзорность физического существования вполне равносильна иллюзорности изощренных фантомов вроде мертвого Листьева с гамбургером. (Алкоголическая подпитка такого дискурса вполне естественна.) Но притом – приходится себе противоречить – в книге Богомякова есть вещи, которые кажутся абсолютно точно, железно существующими: это приметы Сибири, ее реки и города, топонимы и диалектизмы. Над ними простерта, конечно, Небесная Сибирь – и они гарантируют некую стабильность, которую Богомяков описывает одновременно вовлеченно и с дистанции, то есть постиронично. Недаром в одном из стихотворений рядом с названием франко-пушкинского вина (NB: паленого) мелькает термин из довоенной кремлевской пропаганды.«Оливка» – вот немажорское место.Так говаривал покойный В. И.Там не зазорно паленого выпить аи.Там мертвый хант всегда отдыхает в углу.Обосрали медведи ковролин на полу.Недаром поправиться ходит сюда глубинный народ.Мы в «Оливку» бредем сентябрем, январем,Чтобы сделать чего-то со своим величьем.И когда весь портвейн пересохнет, как рот,Время дернет назад в беспросветный вперед.
Алексей Порвин. Радость наша Сесиль. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023
Горький
На протяжении почти пятнадцати лет Алексей Порвин был одним из лидеров неформализованной школы «бессубъектной лирики» – насколько можно применять понятие «лидерство» к поэтике, принципиально отказывающейся от выраженного лирического «я». О бессубъектной лирике много говорили в 2010‐е – тут можно вспомнить несколько важных эссе Марии Степановой и дебаты вокруг поэтов круга Премии Драгомощенко. Предшественником этой поэтической волны можно считать Михаила Еремина – и новая книга Порвина, кажется, многим Еремину обязана:
Желание, ты – лишь костюм водолазный с неявным запасомалчбы кислородной, схватившей трахейную нежность;новейшая узость живет в мониторе – способна разъятьмолчальные створки, заставив моллюска ужатьсяво времени: нечего здесь растекаться бездушнойпрозрачностью часа – вот-вот призовут речевым перламутромпроцессы, подвластные разве что музыке: «чувствуй себя…»Поддельную сладость вдыхая, ритмичная нега картинок,нырнувшая в юношу, жемчуг текучий добудет.
Но в нынешних обстоятельствах оказывается, что герметичная, сверхвнимательная к деталям, построенная на эрудиции во множестве областей поэтика может быть прикладной, не по-газетному злободневной.
Сесиль из заглавия книги – это Сесиль Фатиман, гаитянская жрица вуду, прожившая 112 лет и сыгравшая роль в гаитянской революции. В предисловии Алексей Конаков трактует обращение к Гаити почти что в духе эвфемизмов XIX века – когда в подцензурной русской печати нужно было сообщить о каких-нибудь российских непотребствах, писали, что это происходит в Новой Зеландии или на Сандвичевых островах; Гаити, таким образом, способ вести «разговор о современной (автору и его читателям) России». В подтверждение этой идеи Конаков (замечая по ходу дела, что большинство новых антивоенных стихотворений и антологий никуда не годятся) приводит несколько примеров милитарной лексики в новых стихах Порвина. К этим примерам легко прибавить свои. Вот война ощущается в природе, которую Порвин, вслед за Заболоцким, уводит от пасторальности: «Синица облюбовала торцы бревен, извлекает личинок жука / Ей подсказывают – можно неразорвавшегося снаряда капсюль / попробовать на вкус, если под языком латунный мрак». Вот на том же военном языке говорит уже и «неживая» природа: «Что это плещет у самых ног и одновременно – у самого горла / твоего соратника, что это за соленые брызги, летящие во врагов / Из водяных пистолетов расстреливает прилив свое эволюционное / постижение правды».
И так далее, таких примеров правда много – и чем дальше, тем узнаваемее: «Из-под развалин музыкальной школы вытаскивают / звук – все загрязнения сбиты с него бетонной плитой», или:
Танки въезжают в город, лязгом деловитым вминая асфальтв крошево как форму бытия, пока философы шинкуют лукдля украинского борща, этого знаменитого блюда русской кухниТанки въезжают в город, как и подобает (не)поэзии
Собственно, ближе к концу поэмы «Радость наша Сесиль» ее героиня прямо читает, что «в России полеты китайских фонариков / вблизи городов и поселков запрещены». Глупо отрицать, что приметы войны здесь складываются в сюжет.
Важно, однако, что конкретные события у Порвина не только описываются. Они и служат световым фильтром для поэтического языка. Порвину привычно улавливать мельчайшие изменения в атмосфере – и, когда атмосфера меняется так страшно, густо и наглядно, как сейчас, неудивительно, что меняется и поэзия.
В этой ситуации становится ясно, что за бессубъектностью скрывается особая роль «я». В стихах этой книги множество обращений – значит, должен быть тот, кто их произносит. Не менее важно, к кому эти обращения направлены. «Наметишься, свет», «привет, теплота», «огонь с поволокой, зачем человека влечешь», «свободная воля, ты – главная часть декораций», «Способность к различению, тебя выкупили из крепостных», «Шорох ритма, что в насосе оживает, / сочетайся с шумом сердца». Такие обращения – традиционная черта лирики. Порвин обращается к вещам, понятиям – вещи и понятия отвечают, ложась в его текст. Поэт становится их повелителем в том смысле, в каком у Урсулы Ле Гуин бывают Повелители драконов: «Это тот, с кем драконы станут разговаривать». В этом разговоре и рождается «я»:
Сесиль начинает произносить свое «я»:«Водный массив подпирает дыхание переходящего с фразына берег, и пока под ступней не окрепнет грунтовая опора,пение держит сердечную безмятежность, рассматриваетК перилам ластится подвздошный холодок…»
Все эти рассуждения далеки от конкретных реалий 2022–2023 годов – но так ли далеки? Взывая к универсалиям, Порвин напоминает, что они, так или иначе, лежат в основании конкретики. И тогда текст из первого цикла книги, «Гимны перемирия», мы читаем как вполне осязаемое, приземленное солдатское переживание, как что-то из Ремарка: «Понятье былой чистоты отменил человек, / лицом ударяя в черничник, размазав остатки небесной / воды по словам – и втирая свободу, как слезы, в дремучие щеки…»
Поэма о Сесиль постепенно становится похожей на концептуалистское произведение – с концептуалистским вниманием к повтору, заклинанию, ритуалу: почти в каждом фрагменте Порвин повторяет имя жрицы; во многих местах он сводит к минимуму или вовсе упраздняет знаки препинания, что приближает стихотворение к камланию. Сесиль работает с мертвой речью, с «микроскопическими обломками», пропуская их через свое дыхание. Сесиль исследует: «Палец Сесиль, продетый в холодное металлическое зияние, / почувствуй себя теплокровной пулей». Сесиль творит ритуал. Сесиль – это поэзия.
Все это видит Сесиль, творя ритуал: зрение обретает опору в будущемЧтобы ничего не рухнулоНичего из любимого и желанного
Порвин, кажется, хочет сказать: пусть это невозможно («Осколки заново срастаются в чашку, но противятся рты / треснутой посуде, из какой вытекает полдень»), но поэзия стремится пробудить в нас какой-то утопический отклик. Когда-то мы были целыми – старая идея Платона, и ее новому оформлению под стать те восходящие к Античности ритмы, которыми говорит поэзия Порвина. С другой стороны, вместо осознания подлинной целостности можно сделать
