Луиза ничего не ответила. Она молча посмотрела на юношу, и тот привлек ее к себе.
— Давай уедем вместе, прямо сейчас, — сказал Габриель в порыве восторга и нежности.
— Куда уедем? В Америку? Да ты что! Ведь я нужна Генриетте и не могу уехать надолго!
— Кажется, ты меня не поняла, — сказал Габриель, глядя Луизе в глаза. — Я предлагаю тебе отправиться не просто в путешествие. Я люблю тебя, прошу стать моей женой и поехать со мной туда жить.
— Но я не могу! Не могу! — отстраняясь от него, воскликнула Луиза, ставшая любовницей короля.
— Да открой же глаза! Ты ослеплена придворной мишурой, а в душе, сама знаешь, тебе чужд этот мир, полный интриг!
— Здесь вся моя жизнь, Габриель! И мир, который ты ругаешь, потому что хочешь бежать от него, — это мой мир. Мне хорошо в нем. Меня здесь любят и…
— Тебе это только кажется! — разгорячился юноша. — Что ты знаешь о любви и о настоящих чувствах при дворе, где все сплошной маскарад?
— Я молода, Габриель. Я хочу смеяться, радоваться, веселиться на праздниках и балах, хочу наслаждаться театром, упиваться воздухом богатых гостиных, встречаться с самыми именитыми учеными, изумляться величайшим творениям искусства. Я хочу нравиться сильным мира сего и вместе с ними ощущать чарующую прелесть власти. Тебе этого не понять, но моя жизнь — здесь! Не для того я уехала из Амбуаза, чтобы снова все потерять в то самое мгновение, когда мои мечты наконец начали сбываться! Габриель, я…
Габриель не верил своим ушам, но видел, как у девушки загорелись глаза.
— Ни слова больше, — шепотом прервал он Луизу, поправляя тыльной стороной ладони прядь ее волос. — Ничего не говори. Сегодня — не надо. Завтра в три часа у Сен-Мартенских ворот остановится экипаж. Я буду ждать тебя до четырех…
Взгляд Габриеля, исполненный решимости и грусти, глубоко тронул Луизу, пробудив в ее душе влечение, которое она давно испытывала к нему. Ей всегда казалось, что она привязана к юноше как к брату, и лишь сейчас она поняла истинную природу своего чувства. Луиза прижалась своими тонкими губами к устам юноши, ощутив его теплое дыхание. Он прижал девушку к себе и поцеловал с такой страстью, против которой она смогла устоять лишь короткий миг…
* * *
Бледные лучи зари коснулись спавшего Габриеля. От скрипа шагов по половицам он мгновенно проснулся.
— Луиза… — проговорил он сонным голосом.
Девушка, оглянувшись на него с порога, приложила палец к губам и скрылась за дверью.
— Мы еще увидимся, Габриель де Понбриан, — прошептала она, спускаясь по лестнице.
86
Дом Жана Батиста Кольбера — понедельник 12 сентября, пять часов утра
Кольбер проснулся внезапно — у него тряслись руки, а по телу под ночной сорочкой струился холодный пот. Он понял, что кричал во сне. Откинув одеяло, он стал подозрительно всматриваться в царивший кругом полумрак. Перекрестившись и пролепетав что-то невнятное в мертвой тишине, он спустил ноги с постели, отыскал на ощупь тапочки и, отодвинув полог кровати, взглянул на позолоченные часы, которые перешли к нему после смерти кардинала.
— Бред какой-то, — громко проговорил он, словно для самоуспокоения. — Кошмар, да и только!..
Кольбер подумал, стоит ли ложиться обратно.
— Тантал, — проговорил он дрожащим от волнения голосом.
Когда он наконец все-таки улегся и уснул, ему привиделся все тот же кошмар: томимый жаждой и голодом, он был связан по рукам и ногам и никак не мог дотянуться до плодов, раскачивавшихся у него над головой…
В углу комнаты, среди коробок и ящиков, полученных в подарок или попросту изъятых из особняков Фуке и перевезенных к нему домой, стоял небольшой прямоугольный предмет, покрытый мешковиной. Сорвав материю, Кольбер снова взглянул на картину: на холсте в золоченой раме была изображена сцена танталовых мук.
— Проклятая картина! — выругался он, швырнув картину на пол.
С тех пор как он случайно вскрыл упакованный холст — это было третьего дня, — уверенный, что увидит на нем нечто такое, что утешит его гордыню, изображенная на нем сцена никак не выходила у него из головы; она-то и была причиной кошмара, терзавшего Кольбера вот уже вторую ночь.
Его опять охватила тревога.
«Неужели такое возможно?» — с ужасом подумал он.
Не в силах справиться с нахлынувшим на него тягостным чувством, он набросил на себя халат, нацепил на облысевшую макушку фетровую скуфью и открыл дверь спальни. В коридоре было еще темнее. Кольбер наткнулся впотьмах на мраморную стойку и едва не опрокинул стоявшую на ней вазу. На мгновение он замер, стараясь взять себя в руки.
— Хорошо, — сказал он вслух, направляясь к лестнице, что вела в его кабинет, — надо еще раз все проверить.
* * *
В кабинете, на кое-как расставленных дополнительных столах громоздились кипы папок с разными делами. Кольбер собрал здесь все бумаги, оставшиеся после Мазарини, — те, что, по его мнению, не подлежали описи и помещению в королевский архив. Раздвигая решетчатые ставни, через которые в кабинет проникли первые отсветы зари, человечек улыбнулся. Среди вороха бумаг он чувствовал себя гораздо увереннее. Каждая папка служила опорой для его растущего могущества. В одной лежали секретные скандальные личные дела, собранные в разное время. С их помощью можно было загнать в угол, точно зверей в ловушку, не одну сотню влиятельных особ. В двух других, самых объемистых, хранилась двойная бухгалтерская отчетность по операциям с казенными деньгами и с участием подставных лиц.
Внезапно почувствовав, как пробудивший его ледяной страх снова закрадывается к нему в душу, Кольбер оторвал взгляд от первых трех папок и открыл четвертую. Быстро перелистывая бумаги, им же самим ранее уже тщательно просмотренные, он без труда отыскал нужное место. Теперь Кольбер читал документы более тщательно. Задумавшись на миг, он стал перечитывать их еще внимательнее.
— Ну же, ну, — подгонял он себя вполголоса.
Солнечные лучи ярко освещали обшитые деревом стены за спиной Кольбера и отражались в большом зеркале над камином.
Откинувшись на спинку кресла, положив руки на подлокотники, интендант, мертвенно-бледный, с пустым взглядом, казалось, ушел глубоко в себя. Он сидел неподвижно и тихо, будто мысленно отсчитывал секунды, приближавшие его к тому часу, когда дом оживет и наполнится шумом и движением. Тогда же, вероятно, и подтвердится охватившее его странное предчувствие. Некоторое время назад он узнал гнетущую правду и теперь с ребяческим упрямством думал о том, как ее утаить, поскольку правда казалась ему настолько ужасной, что знать о ней другим вовсе не обязательно.
