Эта история осталась бы простым эпизодом, если бы не стала прелюдией к более масштабному кризису, состоявшемуся весной 1875 года и известному под именем «военной тревоги». В начале года в Петербург с особой миссией был направлен прусский дипломат Йозеф Мария фон Радовиц-младший. Формально он должен был временно замещать заболевшего германского посла в Петербурге. «Миссия Радовица» остается одним из самых загадочных эпизодов внешней политики Второй империи, поскольку о ней сохранилось не так много документальных свидетельств. Достоверно известно, что Радовиц предложил Горчакову достаточно далеко идущее соглашение, которое обеспечивало бы России свободу рук на Балканах, а Германии – на западных рубежах. Сам Бисмарк незадолго до этого сделал примерно такое же предложение российскому послу в Лондоне графу Шувалову, известному своей прогерманской ориентацией: Германия готова «следовать русской политике на Востоке, если получит от России поддержку на Западе» [547]. Российское руководство, опасаясь утратить свободу маневра, отвергло подобные инициативы. Остается не вполне понятным, чего именно добивался Бисмарк. Было ли его предложение вполне серьезным или он просто хотел предпринять весьма смелый зондаж, своеобразную разведку боем, в ходе которой предполагалось установить, как далеко зашло наметившееся в 1874 году австро-русское сближение и насколько Россия готова защищать позиции Франции в Европе? Второе предположение представляется наиболее вероятным, особенно в свете последовавших вскоре событий.
9 апреля во влиятельной консервативной газете «Пост» появилась статья «Предвидится ли война?». Вывод, который делал автор статьи, был весьма тревожным: вооруженный конфликт между Германией и Францией уже на горизонте. Хотя формально газета была независимой, никто не сомневался в том, что публикация инспирирована правительством. Поводом для публикации стали два никак не связанных между собой мероприятии французского правительства: рост закупок лошадей за границей и кадровый закон 13 марта 1875 года, вводивший в каждом полку четвертый батальон. Правда, число рот в батальоне при этом уменьшалось, но на такие «мелочи» германская пропаганда старалась не обращать внимания. Даже военные специалисты, которые прекрасно понимали суть реформы, нагнетали атмосферу.
Одновременно из правительственных кругов Германии начали исходить сигналы о том, что страна действительно всерьез собирается начать превентивную войну. Особенно усердствовали в этом направлении военные, но и дипломаты тоже не отставали. 21 апреля вернувшийся из Петербурга Радовиц в беседе с французским послом доказывал всю правомочность превентивного удара по Франции. Глава прусского Генерального штаба Мольтке также принимал в «военной тревоге» самое активное участие. В частности, он заявил английскому послу Расселу, что «желает войны не та держава, которая выступает, а та, которая своим образом действий заставляет других выступать», и, таким образом, немецкое нападение было бы вполне оправданным. 30 апреля, встретившись теперь уже с бельгийским послом Нотомбом, он вновь посетовал на скорость французских вооружений, которая «является неоспоримым свидетельством подготовки к войне. В таких обстоятельствах мы не можем ждать, пока Франция будет готова – наш долг заключается в том, чтобы опередить ее» [548]. На вопрос посла – что же немцы станут делать с покоренной Францией? – Мольтке ответил: «Этого я не знаю, и решить это будет очень сложно» [549]. Те же идеи он высказывал и в беседах с представителем Австро-Венгрии, называя даже конкретный срок предполагаемого французского нападения – весна 1876 года.
Единственным, кто старался держаться в тени, был сам Бисмарк; это оставляло ему открытым путь для отступления в том случае, если бы события приняли нежелательный оборот. По сегодняшний день среди историков нет единого мнения по поводу причин «военной тревоги» и намерений имперского канцлера. Как всегда, он не считал нужным посвящать в свои планы никого, даже ближайших соратников. По мнению одних исследователей, Бисмарк всерьез планировал начать новую войну с Францией, наголову разгромить ее и лишить статуса великой державы. Другие, наоборот, полагают, что кризис спровоцировали влиятельные представители генералитета, а глава правительства имел к нему лишь косвенное отношение. Наиболее достоверной представляется точка зрения, в соответствии с которой канцлер стремился провести нечто вроде «разведки боем», проверив, как другие державы Европы отнесутся к возможности новой войны с Францией, и при удобном случае нанеся последней серьезное дипломатическое поражение. Если бы усилиями Берлина удалось контролировать французское военное законодательство, это могло бы без всякой войны нанести огромный ущерб влиянию и авторитету Парижа на международной арене. В то же время «железный канцлер» оставлял себе возможность быстро и без потери престижа отступить в случае неудачи.
Что касается еще одного спорного вопроса – взаимодействия с Мольтке, – то здесь давние соперники, судя по всему, вели игру с заранее распределенными ролями. Как писал Э. Эйк, «разве кто-нибудь может поверить, что шеф генерального штаба пришел к английскому посланнику с такими известиями без ведома и одобрения канцлера? В привычки Мольтке не входило вмешательство в работу дипломатов. Так же, как он не терпел незваного вмешательства в свои военные дела, он сознательно избегал вмешательства в дела других» [550]. Это позволило Бисмарку впоследствии свалить всю вину за обострение кризиса на фельдмаршала, объявив его впоследствии во всеуслышанье «младенцем в политических вопросах».
К концу апреля, когда кризис достиг своего пика, стала вполне очевидна реакция на него других великих держав.
Французская дипломатия тоже не дремала, запросив помощи у Петербурга и Лондона. При этом ссылались французские дипломаты именно на слова Мольтке. Поскольку все немецкие заявления об «угрозе с запада» были явно надуманными, Франции удалось без труда склонить на свою сторону Россию и Англию, не желавших нового усиления Второго рейха. 9 мая британский посол в Германии официально заявил, что Лондон в высшей степени заинтересован в сохранении мира. С 10 по 13 мая император Александр II и Горчаков находились в Берлине, где еще раз подчеркнули свою позицию – мир должен быть сохранен. Бисмарку, таким образом, стали совершенно ясны пределы, до которых он мог рассчитывать на поддержку Петербурга.
По итогам встречи Горчаков разослал 13 мая циркулярную депешу, в которой сообщал, что царь покидает Берлин, полностью убежденный в том, что в германской столице все настроены на мирный лад. Депеша была явно рассчитана на то, чтобы представить российскую дипломатию в роли главного миротворца; во многом поэтому Горчакову приписывают слова, которых он на самом деле не говорил – «теперь мир обеспечен». Однако в любом случае жест российского канцлера вызвал у его германского коллеги вспышку ярости. Горчакова он характеризовал как «тщеславного, снедаемого честолюбием старика, который платит французским газетам за то, что они его хвалят» [551]. Отпечаток этой вспышки виден и на страницах мемуаров Бисмарка:
«Я резко упрекал князя Горчакова и говорил, что нельзя назвать поведение дружеским, если доверчивому и ничего не подозревающему другу внезапно вскочить на плечи и за его счет инсценировать там цирковое представление; подобные случаи между нами, руководящими министрами, вредят обеим монархиям и государствам. Если ему так уж важно, чтобы его похвалили в Париже, то ни к чему портить для этого наши отношения с Россией, я с удовольствием готов оказать ему содействие и отчеканить в Берлине пятифранковые монеты с надписью «Горчаков покровительствует Франции». Мы могли бы также устроить в германском посольстве в Париже спектакль и с той же надписью представить там перед французским обществом Горчакова в виде ангела-хранителя, в белом одеянии с крыльями, освещенного бенгальским огнем» [552].
На этом «военная тревога» была исчерпана. Кризис завершился не потому, что Бисмарк потерпел поражение; своей основной цели – выяснить реакцию великих держав на возможные агрессивные действия Германии – он достиг. Реакция эта оказалась сугубо негативной. Линия на ослабление Франции велась им с тех пор достаточно осторожно, на первое место вышли попытки договориться с западной соседкой, которые достигли своего апогея в начале 1880-х годов.
«Железный канцлер» сделал и еще один важный вывод. Позиция Вены во время «военной тревоги» выгодно отличалась от позиции Петербурга. 28 мая 1875 года Бисмарк писал австрийскому послу Каройи: «Я покинул Берлин, радуясь по поводу того, что Вена была единственной столицей, где лживая шумиха относительно нашей «агрессии» не вызвала ни отклика, ни даже эха» [553]. C этого момента канцлер начинает все в большей степени ориентироваться на Австро-Венгрию как на главного партнера. «При созвучии общих интересов, – заявил Бисмарк своему венскому коллеге Андраши, – в области вероятного и даже желательного находится возникновение между Германией и Австро-Венгрией естественных, основанных на международном праве взаимных гарантий» [554]. Это оказалось тем более важно, что в 1875 году Союз трех императоров дал серьезную трещину в связи с начавшимся кризисом на Балканах, столкнувшим интересы Вены и Петербурга.
