— Читаю без сокращений, — предупредил Михайло. — «ВД. РД. 314. Багдад, 25 июня (ТАСС). Свыше двух недель на экране багдадского кинотеатра «Ар-Рашид» продолжается показ советских художественных фильмов… Среди них самым большим успехом пользуется художественный фильм «Человек не сдается», посвященный героическим подвигам советского солдата в годы Великой Отечественной войны…»
Должен заметить, что за долгие годы дружбы с Алексеевым мы так и не научились обманывать друг друга, впрочем, иногда притворялись, что верили в услышанную придумку.
— В наличие информации верю, — спокойно сказал я, выслушав прочитанное. — А насчет самого большого успеха — сочиняешь!
— Не веришь? Приезжай в «Огонек»! Подарю тебе эту бумаженцию на память… Заодно где-нибудь пообедаем. Я уже освободился от дел.
Мне стало ясно, что обед был главной причиной телефонного звонка.
— Миша, не могу, — взмолился я. — Заканчиваю главу! Уже перо докрасна разогрелось!
— Вот и дай ему остыть.
— Нет сил оторваться! Ты сохрани тассовскую бумагу, потом отдашь.
Алексеев, обиженный, прервал разговор.
Через какое-то время вновь зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал знакомый, но чуть изменившийся голос Алексеева:
— Ваня, извини, что отрываю. Но тут такая новость, что с ума можно сойти! Твоя фамилия вновь в «Белом ТАССе»!
— Что там еще? Не томи! — Я уже нисколько не сомневался: Миша придумал какой-то скверный розыгрыш.
— Так слушай!.. «Как сообщает из Швеции лондонский корреспондент газеты «Санди таймс», советскому писателю Ивану Ф. Стаднюку присуждена Нобелевская премия за роман «Святых людей нет»!..»
— Хватит валять дурака! — я рассмеялся, поражаясь изобретательности Алексеева. Но сомнение все-таки холодком притронулось к сердцу: смутило неточно переведенное название романа, да еще «Ивану Ф. Стаднюку» — на английский манер… Странно.
— Что ты будешь делать с такими деньжищами? — не сдавался Алексеев.
— Тебе половину отдам.
— Ты, я вижу, не веришь? Ну, приезжай, взгляни сам на документ, — и положил трубку.
Мое рабочее настроение улетучилось. Я взял английское издание книги, прочитал: «People are not Angels». Все правильно: «Люди не ангелы». Но тут пришла мысль: может, шведы перевели название по-своему; смысл ведь очень близок?
Я, боясь выглядеть смешным, все-таки позвонил Алексееву:
— Миша, если это злой розыгрыш, я тебя разыграю потом еще злее, пригрозил ему. — Сейчас приеду.
— Я уже вызвал машину, — раздраженно ответил Алексеев. — Мчусь за Поповкиным. Он не такой гордый, как ты, — будем обедать в Центральном Доме литераторов или в гостинице «Украина». Хочешь — ищи нас.
— Но должен же я вначале взглянуть на тассовскую информацию!
— Ладно. Я распоряжусь, чтоб тебе приготовили.
Это же целую гору надо вновь перелистывать. Возьмешь конверт у нашей секретарши — Анны Алексеевны…
Поймав такси, я примчался в «Огонек», взял в секретариате адресованный мне конверт. Вскрыл его без свидетелей — в автомобиле, дав шоферу команду везти меня в ЦДЛ.
Все вроде было без подделки: официальный бланк ТАСС, жирными буквами телетайпа напечатана информация о присуждении премии. На обороте рукой Алексеева сделана карандашная надпись, звучавшая ернически: «Что молчите вы, народные витии?!»
Я был в каком-то оцепенении. Радоваться не спешил. Во мне все-таки гнездилось неверие в случившееся. А если допустить, что сообщение ТАСС — не алексеевская подделка, то лондонский корреспондент мог и ошибиться. Может, действительно произошло невероятное? Тогда надо бежать в ЦК партии советоваться, а то и каяться. Вынудили ведь Бориса Пастернака в 1957 году отказаться от Нобелевской премии за роман «Доктор Живаго»… Тут было над чем задуматься, тем более при моем совсем небольшом литературном реноме.
В ЦДЛ ни Алексеева, ни Поповкина не оказалось. Устремившись к дожидавшемуся меня такси, я неожиданно столкнулся в вестибюле с Сергеем Сергеевичем Смирновым. И вдруг отважился:
— Сережа! Присядем на минутку. Взгляни вот на эту бумагу.
Сергей Сергеевич прочитал тассовскую телеграмму и потерял дар речи. Потом сказал:
— Вот так Иван!.. Ну, что ж, поздравляю!
— Да ты всмотрись! Может, подделка!.. От Алексеева получил.
— Вроде все по форме, — не очень уверенно ответил мой фронтовой побратим.
— На всякий случай никому ни слова, — попросил я. — Если это не злая шутка, завтра будет сообщено в газетах.
— Ладно, пока помолчим. — Сергей заразительно засмеялся. — Могила!
Но пока я доехал до «Украины», Дом литераторов уже гудел от неслыханной новости… Не сдержал, видать, Смирнов своего слова, кстати, сам очень любивший экстравагантные шутки.
Пройдя холлы гостиницы «Украина», я увидел сквозь раскрытую дверь ресторана Поповкина и Алексеева. Они сидели уже за накрытым столом в дальнем конце зала и напряженно смотрели на вход. Заметив меня, торопливо взялись за закуски…
«Ясно: разыграли, гады!» — с убеждением подумал я, приближаясь к их столу…
— С нобелевским приветом! — Я пожал друзьям руки и уселся на приготовленный для меня стул.
Лицо Поповкина сияло от удовольствия, глаза блестели. В коварной улыбке подрагивали губы Алексеева, а пальцы рук нервно барабанили по краю стола — знакомая Мишина привычка.
— Ну, что, довольны?! Выманили Ивана из-за письменного стола? — с веселой укоризной сказал я. — А ведь за такие шуточки и в суд можно подать. Насидитесь в каталажке!
— Какие шуточки?! — будто всерьез взъярился Алексеев. — Покажи Евгению Ефимовичу тассовский бланк!
— Я его в туалете оставил.
— Ну и зря! — Миша налил в рюмки коньяк. — Ведь советоваться надо! Тебе в ЦК припечатают такую премию, что и от романа своего откажешься!
— Ладно, — успокоительно сказал Поповкин, подняв рюмку. — За Нобелевскую пить не будем, чтоб не сглазить. А бланк тассовский… Я такой уже видел у Сергеева-Ценского, когда старика выдвигали за «Севастопольскую страду». Но не дали премию… Готовься, Ваня, к тому, что и тебе, полковнику, тоже покажут кукиш. Да еще и виноватым будешь.
«Нет, не розыгрыш», — подумал я с холодком в сердце.
Поповкин, друживший с Сергеевым-Ценским, стал рассказывать занимательные подробности о том, как морочили старика, якобы присудив ему Нобелевскую премию, а потом отменив решение комитета. Обо всем этом я слышал впервые, веря и не веря. Но Поповкин вел разговор очень естественно и искренне, да при этом будто старался подготовить меня к тому, что премия мне не светит. И будто сочувствовал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
