— Что-о-о? — удивленно протянул атаман, так и застыв с занесенной рукой.
— Это моя сестра, — произнес тот же голос внушительно и строго, — и если кто-нибудь посмеет ее коснуться, будет иметь дело со мной…
Юная графиня обернулась и от изумления не смогла даже ахнуть. Перед ней стоял ее спаситель, тот самый, что в страшную ночь пожара защитил ее от пьяных французских гренадеров и которого она часто потом видела в своих снах. Правда, во сне она никак не могла вспомнить его лица, а наяву сразу узнала…
В доме Шуваловых третий день продолжался траур. Дворовые люди бродили, как в воду опущенные, и даже Вилимка, всегда веселый и озорной, украдкой ронял слезы. Третьего дня в своем карцере повесился Макар Силыч, написав перед этим на стене кровью из порезанного пальца: «Прости меня, душа невинная!» Прасковья Игнатьевна, едва оправившись от лихорадки, вызванной ожогом, взяла пошатнувшееся хозяйство в свои руки и начала отдавать распоряжения. Покойника велено было перевезти в подмосковное имение, с родовым склепом и кладбищем, и там схоронить. Местному священнику было велено передать, что дворецкий наложил на себя руки в беспамятстве, во время приступа белой горячки, а значит, не может причисляться к самоубийцам и не должен быть лишен напутствия церкви.
Евгений хотел ехать в деревню, чтобы присутствовать на похоронах своего старого дядьки, развлекавшего его когда-то в детстве захватывающими рассказами о морских сражениях, но Прасковья Игнатьевна удержала сына в Москве. Зная характер Евгения, она вполне могла предположить, что из деревни он может снова уехать в армию или, того хуже, отправиться на поиски бывшей невесты, послав домой короткую, сухую записку. Ни того, ни другого она не могла допустить. Графиня подозревала недоброе, и хотя сын во время болезни не отходил от ее постели, чувствовала, как тот все больше отдаляется от нее.
Вечером они сидели в гостиной и поминали старого дворецкого. По этому случаю Прасковья Игнатьевна велела зажечь все свечи, и в зале было светло, как днем.
— Намерен ли ты продолжать свои драматургические опыты? — осторожно спросила она, после того как они вдоволь наговорились о былых временах и о том, какую роль в их доме играл верный слуга Макар Силыч, пока не свернул с пути истинного и не начал пить.
— С театром покончено раз и навсегда, — твердо отрезал Евгений. — Отныне любое сочинительство будет напоминать мне об инвалидности.
Прасковья Игнатьевна с облегчением вздохнула. Несмотря на бескрайнюю любовь покойного мужа к театру, она сама считала это увлечение не совсем достойным мужчины, тем более аристократа. Не откладывая в долгий ящик, она тут же изложила свой план относительно ближайшего будущего Евгения. Их поместье во Владимирской губернии, отличное владение в триста душ крестьян, приходит в упадок, по ее мнению, из-за нерадивости управляющего. Прошлым летом там от скверного ухода погиб огромный вишневый сад, приносивший немалый доход, этой зимой начался массовый падеж скота, за которым тоже нет надлежащего досмотра. Крестьянские дворы с каждым днем все больше нищают, а коли разоряется мужик, скоро и до барина дойдет.
— Боюсь, что дальше Подмосковной в этом году мне не выбраться, — кстати, напомнила она ему о своем недомогании, — поэтому хочу, чтобы ты на правах хозяина сам во всем разобрался. Кончится распутица, и тронешься с места. Разберешься в книгах, наймешь нового управляющего, вникнешь в дело, съездишь со старостой на ярмарку скота, купите новое поголовье… Может, и вишневые сады еще можно поправить! Попробуешь, поймешь, какова она, жизнь помещика. Это если со стороны глядеть, и скучно, и трудно, а коли втянешься, так ничего лучше, кажется, и не надо! А не понравится тебе деревня, что ж… По первому снегу вернешься в Москву…
Евгений выслушал мать с поникшей головой. Пауза затянулась, в тишине было слышно, как в глубине дома скрипят затворяемые на ночь двери. Дворовые люди, поминавшие дворецкого на кухне, рано возвращались в свои каморки, будто опасаясь столкнуться в потемках с тенью самоубийцы.
— У меня другие планы, маман, — наконец проговорил Евгений.
— Поделись, если не секрет… — с дрогнувшим сердцем попросила она.
— Я еду в Санкт-Петербург, к нашим родственникам Головиным.
Князя Головина, двоюродного племянника Владимира Ардальоновича, Прасковья Игнатьевна издавна недолюбливала за его беспечность и страстные увлечения всякими новомодными заграничными течениями. Всегда, когда они с мужем останавливались у него в Петербурге, она боялась, что тот может дурно повлиять на маленького Евгения. Но в данный момент ее больше всего интересовала цель поездки сына.
— Как вам известно, маман, мой троюродный братец имеет большие связи в разных коллегиях… — начал он, но графиня не дала ему договорить.
— Не надо меня обманывать, Эжен. Ты едешь в Петербург не для того, чтобы устраивать карьеру. Ты хочешь разыскать Элен Мещерскую и жениться на ней. — Ее лицо передернул нервный тик от одной мысли о подобном мезальянсе. — Знай же, что этому никогда не бывать! И если ты так поступишь, я лишу тебя не только благословения, но и наследства! А уж за ней ты не возьмешь ничего, кроме скандальной репутации!
Евгений не ответил. Достав из кармана халата пахитоску, он сунул ее в рот и, поднеся к ней свечу, задымил, приведя тем самым матушку в еще большую ярость.
— Ты опять?! — всплеснула она руками. — Я терпела эту гадость лишь потому, что ты был… — графиня осеклась.
— Что же вы не договариваете? — саркастически усмехнулся Евгений. — Вы были снисходительны, пока я оставался инвалидом, теперь же не дадите мне спуску. Я снова должен превратиться в маленького сыночка, послушного и покорного. — Он сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма и заключил: — Только этого превращения, маман, уже не произойдет никогда!
Евгений поднялся с кресел и вышел из гостиной, демонстративно дымя на ходу.
Прасковья Игнатьевна, скорбно выпрямившись и глядя ему вслед, тихо, почти беззвучно произнесла:
— Значит, война…
Она немедленно вызвала к себе конюха и кучера и приказала тотчас поставить ее в известность, если молодой граф вдруг надумает закладывать карету для путешествия. Само собой, выполнять его распоряжения было строжайше запрещено, под страхом телесного наказания. Говоря о порке, графиня никогда не шутила, и дворовые люди, выслушав ее короткую властную речь, только переглянулись.
Во втором часу ночи весь дом затих. Графиня Прасковья Игнатьевна уснула последней, напившись чаю и пролистав на сон грядущий последние страницы расходной книги, заменявшей ей самый увлекательный роман. Только тогда из комнат графа выскользнули две тени и стали украдкой, на цыпочках, спускаться во двор. Высокая тень слегка побрякивала шпагой, та, что поменьше, тащила под мышкой небольшой саквояж. Лишь за воротами шуваловского особняка они нарушили молчание, и высокая тень, переведя дух, спросила маленькую:
