— В самом деле? Кто же он тогда?
— Телохранитель.
Сердце Мередит упало. Это ли не доказательство того, что Мэтт натворил в жизни слишком много такого, за что люди готовы его убить. Опасность никогда ее не привлекала, она любила покой и порядок, и находила идею содержания телохранителя несколько варварской.
Остальную дорогу оба молчали до тех пор, пока автомобиль не затормозил у величественного входа «Лендриз», одного из самых роскошных и элегантных ресторанов Чикаго.
Метрдотель, бывший еще и одним из совладельцев ресторана, одетый в строгий смокинг, стоял на обычном посту, у входной двери. Мередит знала Джона едва не со школьных дней, когда отец часто приводил ее сюда пообедать и Джон посылал на столик прохладительные напитки в высоких бокалах, украшенные фруктами, совсем как экзотические коктейли в баре.
— Добрый день, мистер Фаррел, — официальным тоном поздоровался он, и, повернувшись к Мередит, добавил с сияющей улыбкой:
— Огромное удовольствие видеть вас, мисс Бенкрофт.
Мередит быстро искоса взглянула на непроницаемое лицо Мэтта, гадая, как он отнесся к тому, что ее гораздо лучше, чем его, знают в выбранном им ресторане. Но она тут же забыла обо всем, когда их повели к столику и Мередит с ужасом поняла, что оказалась среди знакомых лиц. Судя по потрясенным взглядам, они узнали Мэтта и теперь никак не могли понять, почему Мередит обедает с человеком, которому не пожелала подать руки. Шерри Уизерс, одна из самых больших сплетниц среди знакомых Мередит, помахала рукой в знак приветствия, не сводя глаз с Мэтта и вопросительно-изумленно подняв брови.
Официант усадил их в укромном уголке, достаточно далеко от черного рояля в центре комнаты, так, чтобы можно было спокойно наслаждаться музыкой, но не настолько близко, чтобы она мешала разговору. Простому смертному, если только он, конечно, не был завсегдатаем «Лендриз», было почти невозможно зарезервировать здесь столик раньше чем за две недели, а уж получить почетное место вроде этого вообще представлялось вещью невыполнимой, и Мередит втайне удивилась, каким образом Мэтту удалось такое.
— Выпьешь что-нибудь? — спросил он, когда они уселись.
Мередит мгновенно забыла о бесцельных размышлениях и вернулась к печальной действительности и неизбежному тяжелому разговору, предстоявшему впереди.
— Нет, спасибо, только воду со льдом… — начала она, но тут же решила, что спиртное может успокоить ее разгулявшиеся нервы. — Да, с удовольствием.
— Что бы ты хотела?
— Очутиться в Бразилии, — пробормотала она с прерывистым вздохом.
— Прошу прощения?..
— Что-нибудь покрепче, — ответила Мередит, пытаясь решить, на чем остановить выбор. — «Манхэттен».
Но тут же покачала головой. Одно дело — пытаться взять себя в руки, а другое — подвергаться опасности сказать или сделать то, что ни в коем случае не следовало бы. Она вне себя от страха и волнения и нуждается в том, что помогло бы ослабить напряжение. Что можно пить мелкими глоточками в продолжение всего обеда, чего она терпеть не может.
— Мартини, — объявила она решительно.
— Все сразу? — спросил он с совершенно серьезным видом. — Стакан воды, мартини и «Манхэттен»?
— Нет, только мартини, — попросила она, пытаясь улыбнуться, но во взгляде светились откровенная тоска и бессознательная мольба о терпении.
Мэтт был невольно заинтригован противоборством поразительных контрастов, которые представляла в этот момент Мередит. В этом изысканном закрытом черном платье она выглядела элегантной и очаровательной. И лишь это обезоружило бы его, но в сочетании с легким румянцем, горевшим на нежных щеках, с беспомощным призывом в огромных, сводящих с ума глазах и девическим смущением она была неотразима. Уже успев смягчиться оттого, что именно Мередит попросила его о встрече и выразила желание помириться, Мэтт неожиданно решил забыть о старом.
— Повергну ли я тебя еще в один приступ нерешительности, если спрошу, какой мартини ты предпочитаешь?
— Джин. То есть водка. Нет… джин… джин мартини.
Она покраснела еще сильнее, но слишком нервничала, чтобы заметить веселые искорки в глазах Мэтта, хотя тот с величайшей серьезностью продолжал допрос:
— Сухой или покрепче?
— Сухой.
— «Бифитерз», «Тенкерей» или «Бомбей»?
— «Бифитерз».
— Оливки или лук?
— Оливки.
— Одну или две?
— Две.
— Элениум или аспирин? — осведомился он тем же бесстрастным тоном, но уголки рта подрагивали в невольной улыбке, и Мередит поняла, что все это время Мэтт над ней подшучивал. Благодарность и облегчение затопили ее, и она впервые взглянула на него без сомнений и страха.
— Прости! Я… э-э-э… немного нервничаю. Когда официант, получив заказ на напитки, удалился, Мэтт, поняв, чего ей стоило это признание, оглядел дорогой ресторан, где один обед стоил столько же, сколько жалованье за день работы на заводе, и сам, не понимая почему, тоже признался:
— Я когда-то мечтал повести тебя куда-нибудь вроде этого местечка.
Измученная мыслями о том, как лучше приступить к делу, Мередит рассеянно оглядела букеты розовых цветов в массивных серебряных вазах, официантов в смокингах, переминавшихся у столов, накрытых ослепительно-белыми скатертями и сверкающих фарфором и хрусталем.
— Местечко вроде этого? Мэтт коротко рассмеялся.
— Ты не изменилась, Мередит. Самая экстравагантная роскошь для тебя все еще нечто обычное.
Полная решимости поддержать хрупкое согласие, установившееся после разговора о мартини, Мередит рассудительно ответила:
— Ты не можешь знать, изменилась я или нет, мы только шесть дней провели вместе.
— И шесть ночей, — многозначительно подчеркнул он, намеренно пытаясь заставить ее снова покраснеть, желая поколебать ее сдержанность, опять увидеть ту нерешительную девушку, которая никак не могла придумать, что ей пить.
Но Мередит, явно игнорируя намек на сексуальные отношения, продолжала:
— Трудно поверить, что мы были когда-то женаты.
— Это неудивительно, ведь ты никогда не называлась моей фамилией.
— Уверена, — возразила она, пытаясь сохранить тон безмятежного безразличия, — что десятки женщин имеют большие права на это, чем я когда-то.
— Похоже на ревность.
— Если это похоже на ревность, — отпарировала Мередит, с усилием держа себя в руках и перегнувшись через стол, — значит, у тебя что-то со слухом!
Невольная улыбка осветила лицо Мэтта.
— Я совсем забыл, как изысканно, в лучших традициях первоклассного пансиона ты выражаешься, когда разозлишься.
— Почему, — прошипела она, — ты намеренно пытаешься втянуть меня в спор?
