внезапной смертью от болезни, которая тогда была малопонятной; и эти два факта, неизбежно сопоставленные, давали основание для слухов о грязной игре со стороны врача.
Очень скоро подозрения приобрели форму обвинений; округа пришла в возбуждение; требовали эксгумации тела Элен Инглворт. Даже если бы капитан Уолтер захотел, он не мог бы противиться этому требованию. Но он не хотел: к этому времени он и сам кое-что увидел и услышал, и это заставляло его не только согласиться на эксгумацию, но и торопить ее. Впервые услышав зловещие толки, он решил, что его долг — повидаться с доктором Лэмсоном и рассказать ему об услышанном.
Делая свое неприятное сообщение, молодой офицер заметил, как врач вздрогнул, побледнел и не успокоился до конца. Затем ответил только насмешливым презрительным смехом, повторил причину смерти, указанную в его свидетельстве, заметив, что «невежественные деревенские жители всегда были склонны к таким нелепым предположениям». Что касается подозрений против него самого, он не снизошел до ответа на них.
В остальном врач оставался раздражительным и неразговорчивым; заметив это, капитан Уолтер извинился за свое вторжение, совершенные с самыми благими целями, и ушел, Врач проводил его до дверей.
Он шел пешком; и, возвращаясь домой, встретил молодого человека, в котором узнал помощника доктора Лэмсона, того самого, который был одним из свидетелей при составлении завещания. Этот молодой человек, в потрепанном тесном черном костюме, худой и костлявый, бледный: с нездорового цвета кожей, выглядел так, словно доктор постоянно пускал ему кровь. Однако выражение лица молодого человека свидетельствовало, что он вряд ли покорно сносил такое обращение. Напротив, лицо у него было хитрое и злое, какое часто бывает у младших клерков юристов.
Как уже говорилось, капитан Уолтер знал этого человека. Звали его Ньюдин. Вспомнив, что он был одним из свидетелей, подписавших завещание, молодой офицер решил с ним заговорить.
— Кстати, мистер Ньюдин, вы ведь один из свидетелей завещания мисс Инглворт. Могу ли я спросить, как случилось, что вы его подписали?
— Я подписал его по просьбе доктора Лэмсона, капитан Уолтон. Он специально послал за мной для этого. Я был в комнате для приготовления лекарств; он тоже, когда адвокат Лакетт попросил найти свидетеля. Доктор предложил мне вместе с ним пойти в дом Инглвортов. Его это дело очень волновали; неудивительно, учитывая, какую сумму он получал по завещанию.
— Но ваша подпись совсем не была обязательной для этого. Любой человек мог подписать завещание, если бы его сочли достаточно ответственным. В доме был дворецкий; и старший садовник. Оба они люди честные, с хорошей репутацией. Он мог попросить любого из них стать свидетелем. Однако не попросил.
— Возможно, вы удивляетесь: капитан; но я нет, — ответил помощник врача, многозначительно пожимая плечами. — У доктора были свои причины.
— Правда? А могу я их узнать?
— Если пообещаете, что ничего ему не расскажете…
— Конечно, обещаю. Вряд ли мы с ним будем вообще об этом говорить.
— Что ж, капитан Уолтон, по правде говоря, я думаю, он хотел, чтобы никто не знал о завещании. Лакетт и доктор Лэмсон — близкие друзья; между нами, я считаю, что адвокат получить часть этих десяти тысяч, когда они попадут к доктору Лэмсону. Конечно, капитан, я только высказываю свои предположения; и не стал бы вообще этого делать, если не чувствовал, что здесь что-то нечисто.
— Ах, капитан, есть кое-что еще более странное; и поскольку вы мне дали слово молчать, я вам расскажу и об этом.
Капитан Уолтон весь превратился в слух.
— Со дня составления завещания, — продолжал Ньюдин, — но особенно со дня смерти молодой леди доктор сам не свой. Он встревожен, как обжегшийся горностай; и однажды, когда он уснул в своем хирургическом кресле, я слышал, как он во сне говорил что-то об иглах, которые всаживают в людей; и тут же упомянул мисс Инглворт и наследство в десять тысяч фунтов. Странно, не правда ли?
— А как вы это понимаете, мистер Ньюдин?
— Я ничего не хочу сказать, капитан. Рассказываю только, что видел и слышал. Но мне пора. До свидания, сэр.
С этими словами он ушел неслышной вкрадчивой походкой, оставив капитана Уолтона размышлять над своим непрошеным свидетельством.
К этому времени требование произвести эксгумацию тела мисс Инглворт приобрело официальную форму; было собрано жюри коронера в составе нескольких медиков: самых известных в округе; им поручили произвести осмотр. Гроб выкопали и поставили на мраморную плиту внутри ограды: день был ясный, и расследование решили производить на открытом воздухе. Помимо представителей власти, присутствовали также несколько джентльменов мировых судей; все они находились внутри ограды, а жители города и окружающих деревень теснились снаружи. Двор церковного кладбища Е. никогда не был так полон с того дня, двенадцать месяцев назад, когда было случайно открыто тело молодой девушки.
Среди вызванных жюри свидетелей были адвокат Лакетт, его клерк, сам доктор Лэмсон, а также его помощник Ньюдин. Конечно, присутствовал и капитан Уолтон; в сущности он был главным организатором расследования.
Трудно описать его чувства, когда крышку сняли с гроба и он увидел свою невесту, закутанную в саван. Хотя лицо у нее было белое, словно у мраморной статуи — совсем не такое, каким он видел его в последний раз в расцвете здоровья и молодости, — разложение еще «не стерло черты, на которых покоится красота», и Элен Инглворт даже в смерти была прекрасна. Опечаленный возлюбленный не мог вынести это зрелище. Чтобы не смотреть на это неподвижное, словно вылепленное из глины лицо, он отвернулся, сел на могильную плиту и заплакал.
Тем временем расследование одновременно с посмертным осмотром продолжалось. Тело извлекли из гроба и положили на большую мраморную плиту, предназначенную для надгробия. Вначале обнажили только голову и грудь. Больше ничего не потребовалось, потому что внимательный взгляд одного из хирургов тотчас заметил небольшую припухлость на коже непосредственно над сердцем. Более тщательное изучение показало, что часть кожи как будто надрезана; кусочек кожи приподняли, и под ним обнаружилось отверстие, такое
