Пленные, заворожённо слушавшие Раббани, начали переглядываться. Борис нахмурился и чуть высунулся из-за бронированного щитка от старого английского пулемёта:
— Спасибо за предложение, достопочтенный раис! Наше требование — немедленно вызвать представителя советского посольства и пешаварского представителя верховного комиссара ООН по делам беженцев. Все переговоры — только с их участием. А пока у нас ещё один шакал есть — Азизулла. Можем поменять его на нашего — на Асадуллу!
Раббани еле заметно досадливо скривился, но патетический накал его слов лишь усилился:
— Кто такой этот принявший имя Асадулла? Приведите его! Если он среди братьев, то мы с ним пойдем к вам вместе! Откройте же ворота, как я открыл вам своё сердце! С вами мы обнимемся и простим друг друга. С этого времени моё участие в вашей судьбе есть божественная гарантия ваших мудрых поступков. Только со мной вас никто не обидит и не задержит. Мы проводим вас до любого консульства в Пешаваре. Хоть американского, хоть саудовского. А потом поступайте так, как подскажет вам Аллах и ваша благодарность мне, решившему спасти вас. И не слушайте никого, кроме голоса вашей надежды…
«Духи» из мрака вытолкнули к Раббани плачущего Асадуллу. А в крепости повстанцы — и русские и афганцы, — заворожённые надеждой, которую щедро рассыпал профессор-моджахед, вопросительно уставились на Глинского. Возникла какая-то нехорошая пауза.
Ее нарушил Азизулла. Он всё это время находился во дворе крепости. Его, в отличие от Юнуса, не запирали в «нору». Азизулла ещё до появления Раббани просто не знал, куда себя деть. Он то молчал, то приставал ко всем по очереди — выкуп предлагал, призывал к благоразумию. С ним никто не разговаривал — несколько раз наподдавали прикладами, и всё.
А тут он, внимавший Раббани с особой надеждой, вскочил на ноги и побежал обниматься с афганскими «братьями» — как и предложил профессор. Ему не повезло… Первым «братом» на его пути оказался спецназовец Сайдулла, так что вместо братских объятий бывший начальник охраны получил тяжелый удар прикладом в лицо. Азизулла упал и потерял сознание.
Отвлеченные этой сценой, повстанцы не сразу заметили, что кто-то пытается открыть ворота. Этим «кто-то» оказался Абдулла — он поверил посулам Раббани. Ему было очень страшно, он не хотел умирать, а просвещенный обещал жизнь.
Абдулла уже поднимал засов. И «духи» бы наверняка услышали характерный лязг открываемых ворот. Добежать до Абдуллы никто не успевал, но если ворота будут открыты — тогда всем точно конец, и очень скорый.
— Стой, дурак! Не открывай! Ёб твою… Стой!!!
Абдулла будто не слышал. И тогда Борис выпустил в худенькое тельце длинную очередь…
Абдулла ещё долго в агонии выгибался своим маленьким лёгким телом. Когда он всё же застыл в странной, нелепой позе, стало очень тихо. И в этой невероятной, какой-то зловещей тишине Борис закричал изо всех сил, срывая голос:
— Я — советский капитан Глинский! Слушай мою команду! Повторяю ещё раз: за неповиновение — расстрел на месте! Всем занять боевые позиции! Вы что, охренели, этого чёрта слушать?! Он вам сейчас и личную встречу с пророком Мухаммедом пообещает! Да им не нас, а оружие любой ценой нужно спасти! Им только ворота открыть — и нас всех перебьют, как ебаных зайцев! Что вы рты поразевали, слюни распустили… Живо по местам! Сейчас они начнут… Всем — к бою!
Да, так он тогда и крикнул: не «капитан Советской Армии», а «советский капитан». Впрочем, какая разница, в тех условиях уж точно было не до филологической выверенности, понятно — и ладно… А фамилию свою настоящую зачем выкрикнул? Ну, наверное, на подсознании. Может, надеялся всё же, что хоть кто-то в живых останется и расскажет. Не все поступки и не всегда можно объяснить логически…
Чуть было не добившийся успеха профессор Раббани куда-то делся. А через несколько минут «духи» предприняли первую настоящую попытку штурма…
Эта попытка была совершенно тактически безграмотной и неподготовленной. Видимо, майор Каратулла просто с отчаяния решил всё же сам, без участия пакистанской армии, захватить крепость. Курсанты и охранники, непрерывно стреляя, с дикими воплями бросились к воротам и натолкнулись на плотный и весьма эффективный автоматно-пулеметный огонь. А старший капитан Аман ещё и из гранатометов добавил — очень, кстати, умело…
Стреляли все. Стреляли, быстро перезаряжали оружие и снова стреляли.
Через несколько минут попытка штурма захлебнулась. «Духи», понеся значительные потери, откатились назад…
А гарнизон осажденной крепости даже не потерял ни одного бойца — только Валю Каххарова ранило в плечо да Володю Пермякова — в левую руку… Их перевязали тряпками, пользуясь небольшой передышкой. Возникшая было после успешно отраженной атаки эйфория быстро таяла…
…Борис сидел, устало привалившись к стене спиной, когда к нему подошли Костя Захаров, Вася Пилипенко и Мустафа Каримов.
После небольшой паузы Костя Захаров спросил:
— А ты правда — капитан?
— Правда.
— И что, действительно Глинский? — это поинтересовался Пилипенко.
— Действительно.
— А зовут Николаем?
— Нет. Меня зовут Борис. Борис Владленович Глинский.
Помолчали. Потом вопрос задал Каримов:
— Слышь, капитан… Ты что, типа, разведчик?
Борис хмыкнул:
— Нет… Квартирмейстер.[137]
— А тебя что, правда Родина сюда послала, чтобы нас отсюда вытащить?
Глинский ответил, как мог, твёрдо:
— Да.
— И… чего дальше? Где ж она?
— Кто?
— Родина. Ты ж вроде говорил, есть какой-то план?
Борис вздохнул:
— Родина запаздывает, мужики. Почему — я сам не знаю. Надо как можно дольше потянуть время.
Помолчали ещё. Потом ребята присели, образовав небольшой кружок, Костя раскурил сигарету и пустил её по кругу. Сигарет было очень мало — только те, что удалось отобрать у охранников, а на складе курева не нашли… Сигарета быстро кончилась. Тишину нарушил Вася Пилипенко:
— Слышь, капитан. Ты не думай, мы ж не с претензией. Даже если что не так выйдет — оно всё равно лучше, чем живьём гнить… Хоть душу отвели… Ты не думай…
— Я не думаю. Всё будет нормально, мужики…
В то, что всё будет нормально, Борис уже не верил. Нет, в душе ещё теплился огонёк надежды, но он был уже совсем-совсем маленьким. Скорее, это была медленно гаснущая искорка, а не огонёк…
«…Ну где же ты, Родина?!»
Во дворе послышался какой-то шум. Борис сбежал вниз и сквозь полумрак увидел, что афганцы тащат Азизуллу к воротам. До Глинского не сразу дошло, что они решили повесить бывшего начальника охраны. Лишь когда Сайдулла ловко вздернул Азизуллу в арке ворот, Борис понял, что это казнь.
Бывший капитан уже бился в петле, когда Глинский всадил ему пулю между глаз — для офицера на Востоке нет казни позорнее, чем казнь без пролития крови…
— Зачем?
Сайдулла недовольно выругался, Аман нахмурился и Абдул Хак тоже недовольно замахал руками. И только Рашид остался невозмутимым.
— Товарищ Николай, такие, как он, их надо вешать, не стрелять!
— Прости, Сайдулла. Простите… Так вышло… Не знаю. Само как-то получилось.
Афганцы, недовольно ворча, ушли по своим позициям, и Глинский остался один во дворе крепости. У ворот лежал труп Гафара, а над ним висел мёртвый Азизулла. А в небе горели огромные равнодушные звезды, которым не было дела до человеческих жизней и смертей…
«…Неужели всё напрасно? Неужели зря?.. Где же ты, Родина?»
Борис поднялся на стену. Шурави и афганские офицеры негромко переговаривались, кто-то даже рассмеялся чьей-то шутке. Смех быстро погас, когда восставшие услышали характерный лязг гусениц — это к лагерю подтягивались пакистанские бэтээры-тягачи М-113.
— Артиллерию тащат…
Глинский не понял, кто это сказал. Да это было и не важно. Все всё понимали.
…Небо на востоке уже стало светлеть, когда начался настоящий штурм.
Сначала на крепость с боевого разворота зашёл вертолёт. Потом второй, третий и четвертый. Огонь вертолёты не открывали, просто пугали и отвлекали. Потом ударили доставленные бронетранспортерами безоткатки — их развернули по всему внешнему периметру лагеря, метрах в пятидесяти от лагерных стен. Они били осторожно — в основном по крепостным воротам и стене, стараясь не задеть склады. Часть стены у самих ворот им удалось разворотить довольно быстро.
А маленький гарнизон сражался, огрызался огнём в ответ… старший капитан Аман даже умудрился поджечь из гранатомета один бронетранспортёр, когда эта тупорылая «бронетаблетка» разворачивалась метрах в ста от крепостной стены. Остальные М-113 попятились… Но орудия продолжали бить. Видимо, пакистанцы рассчитывали сделать несколько проломов для последующего штурма со всех сторон…
