Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что чувствовал себя виноватым перед ним…
Но Джошуа мог понять и простить вину.
Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили еще с пеленок. Они всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно были в нее замешаны.
Может быть, Джо… Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы — все-таки Джо не такой человек, которому можно это рассказывать.
— Ты все еще думаешь, дорогой? — сказала Мэри.
— Кончаю,— ответил Джо,— Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.
Она поведала ему, что рассказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как понемногу успокоились, когда вспомнили, что все к лучшему.
— Наша Вера,— сказала она,— большое утешение в такое время.
— Да,— сказал Джон,— действительно, большое утешение.
Она встала с кровати.
— Пойду к Луизе. Ты останешься здесь?
Она нагнулась и поцеловала его.
— Я погуляю до собрания,— сказал Джон.
Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.
Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины, а на лице — та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой шуткой:
— Опять пришел помидоры воровать?
— На этот раз нет.
— Ты тогда был с другим парнем.
— Его звали Джо.
— Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать,— Он спокойно улыбнулся,— Немного мне теперь осталось. Вам с Мэри не придется долго ждать.
— Сейчас это не так уж важно,— сказал Джон.
— А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придешь.
— Но таков закон,— сказал Джон,— Ни я, ни вы, ни Мэри тут ни при чем. Закон справедлив. Мы не можем его изменить.
Джошуа дотронулся до руки Джона.
— Посмотри на мои новые помидоры. Лучшие из всех, что я вырастил. Уже совсем поспели.
Он сорвал один, самый спелый и красный, и протянул Джону. Джон взял его в руки и почувствовал гладкую, теплую кожицу и под ней — переливающийся сок.
— Они вкуснее всего прямо с куста. Попробуй.
Джон поднес помидор ко рту, вонзил в него зубы и проглотил сочную мякоть.
— Ты что-то хотел сказать, парень?
Джон помотал головой.
— Ты так и не был у меня, с тех пор как узнал,— сказал Джошуа.— Это потому, что ты считал себя виноватым: ведь я должен умереть, чтобы вы могли иметь ребенка. Да, это тяжело — и для вас тяжелее, чем для меня. И ты бы не пришел, если бы не произошло что-то важное.
Джон не ответил.
— А сегодня ты вспомнил, что можешь поговорить со мной. Ты часто приходил поговорить со мной, потому что помнил наш первый разговор, когда ты был еще мальчишкой.
— Я тогда нарушил закон,— сказал Джон,— я пришел воровать помидоры. И вы поймали нас с Джо.
— А я нарушил закон сейчас,— сказал Джошуа,— когда дал тебе этот помидор. Это не мой помидор и не твой. Я не должен был его давать, а ты не должен был его брать. Но я нарушил закон потому, что закон основан на разуме, а от одного помидора разум не пострадает. Каждый закон должен иметь разумный смысл, иначе он не нужен. Если смысла нет, то закон не прав.
— Но нарушать закон нельзя.
— Послушай,— сказал Джошуа.— Помнишь сегодняшнее утро?
— Конечно.
— Посмотри на эти рельсы — рельсы, идущие по стене.
Джон посмотрел и увидел рельсы.
— Эта стена до сегодняшнего утра была полом.
— А как же стеллажи? Ведь они…
— Вот именно. Так я и подумал. Это первое, о чем я подумал, когда меня выбросило из постели. Мои стеллажи! Мои чудные стеллажи, висящие там, на стене, прикрепленные к полу! Ведь вода выльется из них, и растения вывалятся, и все химикаты зря пропадут! Но так не случилось.
Он протянул руку и ткнул Джона пальцем в грудь.
— Так не случилось, и не из-за какого-нибудь определенного закона, а по разумной причине. Посмотри под ноги, на пол.
Джон посмотрел на пол и.увидел там рельсы — продолжение тех, что шли по стене.
— Стеллажи прикреплены к этим рельсам,— продолжал Джошуа,— А внутри у них — ролики. И когда пол стал стеной, стеллажи скатились по рельсам на стену, ставшую полом, и все было в порядке. Пролилось немного воды, и пострадало несколько растений, но очень мало.
— Так было задумано,— сказал Джон,— Корабль…
— Чтобы закон был справедлив,— продолжал Джошуа,— он должен иметь разумное основание. Здесь было основание и был закон. Но закон — это только напоминание, что не нужно идти против разума. Если бы было только основание, мы бы могли его забыть, или отрицать, или сказать, что оно устарело. Но закон имеет власть, и мы подчиняемся закону там, где могли бы не подчиниться разуму. Закон говорил, что рельсы на стене — то есть на бывшей стене — нужно чистить и смазывать. Иногда я думал, зачем это, и казалось, что этот закон не нужен. Но это был закон — и мы слепо ему подчинялись. А когда раздался Грохот, рельсы были начищены и смазаны и стеллажи скатились по ним. Им ничто не помешало, а могло бы помешать, если бы мы не следовали закону. Потому что, следуя закону, мы следовали разуму, а главное — разум, а не закон.
— Вы хотите мне этим что-то доказать,— сказал Джон.
— Я хочу тебе доказать, что мы должны слепо следовать закону до тех пор, пока не узнаем его основание. А когда узнаем — если мы когда-нибудь узнаем — его основание и цель, тогда мы должны решить, насколько они справедливы. И если они окажутся плохими, мы так и должны смело сказать. Потому что если плоха цель, то плох и закон: ведь закон — это всего– навсего правило, помогающее достигнуть какой-то цели.
— Цели?
— Конечно цели. Должна же быть какая-то цель. Такая хорошо придуманная вещь, как Корабль, должна иметь цель.
— Сам Корабль? Вы думаете, Корабль имеет цель? Но говорят…
— Я знаю, что говорят: «Все, что ни случается, к лучшему»,— Он покачал головой,— Цель должна быть даже у Корабля. Когда-то давно, наверное, эта цель была простой и ясной. Но мы забыли ее. Должны быть какие-то факты, знания…
— Знания были в книгах,— сказал Джон,— Но книги сожгли.
— Кое-что в них было неверно,— сказал старик,— Или казалось неверным. Но мы не можем судить, что верно, а что неверно, если у нас нет фактов, а я сомневаюсь, что эти факты были. Там были другие причины, другие обстоятельства. Я одинокий человек. У меня есть работа, а заходят сюда редко. Меня не отвлекают сплетни, которыми полон Корабль. И я думаю. Я много передумал. Я думал о нас и о Корабле. И о законах, и о цели всего этого. Я размышлял о том, почему растут растения и почему для этого нужны вода и удобрения? Я думал, зачем мы должны включать свет на столько-то часов,— разве в лампах есть что-то такое, что нужно растениям? Но если не включать их, растение погибает. Значит, растениям необходимы не только вода и удобрения, но и лампы. Я думал, почему помидоры всегда растут на одних кустах, а огурцы — на других? На огурце никогда не вырастет помидор, и этому должна быть какая-то причина. Даже для такого простого дела, как выращивание помидоров, нужно знать массу фактов. А мы их не знаем. Мы лишены знания. Я думал: почему загораются лампы, когда повернешь выключатель? И что происходит в нашем теле с пищей? Как твое тело использует помидор, который ты только что съел? Почему нужно есть, чтобы жить? Зачем нужно спать? Как мы учимся говорить?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
