– Сначала меня!
Дальше скользит тень, равнодушно, спокойно. За соседний крест, за ржавую ограду.
– Пронесло!
В одно дыхание выдохнули белый поручик и красный боец. Взялись за руки. Но тут же вперед поглядели. Далеко тени, считай, всех миновали, не тронули. Кто же остался?
– Сергей Ксенофонтович!!!
Дернулись. Остановились. Переглянулись.
– Не поможет, Андрюша, ты ведь знаешь! – шепнула девушка. – Не поможет!
– Не поможет, – согласился поручик Дроздовского полка.
Вновь друга на друга поглядели. И бросились вперед – туда, где тени к бывшему учителю подступали.
– Назад! Назад! Дети, назад!
Сергей Ксенофонтович много лет так не кричал. Не повышал в классе голос ученик великого Ушинского, питомцев своих уважая. А вот сейчас – довелось.
– Не надо, дети! Не надо!..
Знали, что не надо. Но только не остановились.
Успели! Перед тенью первой, что уже к учителю подбиралась, плечом к плечу стали.
– Прочь, сволочь красная! – вздернул кулаки по правилам английского бокса поручик.
– Порешу, контра! – замахнулась боец Бондаренко ржавым револьвером, который положили друзья в ее фанерный гроб.
– Уходите, Сергей Ксенофонтович, уходите! Мы прикроем!..
И – ударило. Дальним орудийным громом, подзабытой скороговоркой пулемета «максим». Ударило, затянуло густым туманом предсмертной боли. Последней, такой памятной…
Сжал побелевшие пальцы поручик Разумовский, прямо в конскую морду пулеметным стволом целя. От ленты огрызок остался, окружена со всех сторон тачанка, бородатые морды рядом. «Сдавайся, беляк!» – орут.
– Смело мы в бой пойдем! – оскалился в чужие личины поручик. – За Русь Святую! И за нее прольем…
Не песня вышла, просто хрип. Но сумел все же – разом, одной очередью положил коня и всадника. И обрадоваться успел напоследок. Взлетела к самому небу чужая сабля, хлынула темная кровь из перерубленного горла.
Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…
Убит отделенный, и взводный убит. Бьют в упор тачанки махновские. Попал в засаду непобедимый отряд товарища Химерного.
– За мной! – кричит боец Оксана Бондаренко. – Порубаем гадов! Смело мы в бой пойдем за власть Советов!..
Тачанка – что крепость. Огрызается пулеметным свинцом, не подойдешь, не подъедешь. Но все-таки прорвалась боец Бондаренко на своем сером в яблоках красавце-коне, махнула шашкой, голову лихую махновскую в кровавую кашу дробя. И еще успела удивиться, отчего шашка не в руке, отчего окровавленная трава так близко.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов…
– Сколько раз можно умирать, Андрюша?
– Сколько раз можно умирать, Ксения?
Догорал пасхальный вечер, уходил прочь со старого погоста. Пусто стало, разбрелся народ мертвый под свои кресты да звезды. Постояли красный боец и белый офицер над опустевшим вечным домом Сергея Ксенофонтовича, бывшего народного учителя…
– Как в детстве, Ксения. Обидят – жаловаться хочется, хоть кому-нибудь. Только я уже тогда знал: нельзя жаловаться.
– Нельзя, Андрюша.
Сгущалась вечерняя тьма, призывая ночь. Отпуск кончался. Жаловаться было некому.
– Почитай стихи, Андрюша! Ты, наверно, много стихов знаешь.
– Знал. Забылось все… Вот помню – про войну.
Вздохнула Оксана, совсем другое услыхать надеявшаяся. Но и сейчас возражать не стала. Про войну так про войну.
– Эти стихи друг мой написал – штабс-капитан Вершинин. В батальоне нашем – Первом Офицерском – его стихи все любили.
Помолчал поручик, отступил зачем-то на шаг.
У красных тысячи штыков,три сотни нас.Но мы пройдем меж их полковв последний раз.И кровь под шашкой горяча,и свята месть…А кто отплатит палачам —Бог весть.
Бессильная, в последний раз,пехота, встань!Пускай растопчет мертвых наста пьянь и рвань.Кто жив еще, вставай сейчас,пока мы есть…А кто родится после нас —Бог весть.
Сломав века своей судьбой,уйдем в века.Всех тех, кто вспомнит этот бой,возьмет чека.Зато мы были – соль земли,Отчизны честь…Нас поименно вспомнят ли?Бог весть!
Но нам плевать, что нам лежатьв грязи, в крови,лишь только ты, Россия-мать,лишь ты живи!Хоть мертвым нам, но дай ответ,не в ложь, не в лесть:жива ты нынче или нет?Бог весть…
Послушала стихи про войну красный боец Оксана Бондаренко, тоже на шаг отступила.
– Вот о чем ты сказать хотел, Андрей Владимирович? Тогда ответ выслушай: спасли мы Россию, и народ трудовой спасли – от таких, как ты! И жива она будет – без таких, как ты. И мириться нам с тобой не на чем!
– Не на чем, – кивнул поручик Дроздовского полка, ближе подходя. – Можно я тебя поцелую, Ксения?
– Нет, Андрюша! – вздохнула красный боец Бондаренко. – Не будешь ты, беляк, меня целовать. Я тебя сама поцелую…
– Знаешь, Андрюша, подумала я сейчас… Если мертвые наконец помирятся, может, и живым легче станет? Весь век, год за годом – кровь и кровь, вражда и вражда, страшнее, чем в Пекле!
– Может быть. Только как им… Только как нам помириться?
– Неспокий, – прошептала Оксана.
– Немирье, – перевел Андрей.
Пентакль встреч
V.
Пентакли, где вдавлены в центр ладони,Незримо таятся в молочном бидоне,В авоське старушки, в разрушенном доме,В витрине, умытой дождем.
Рогатый чертяка, тряся бородою,Из тихого сквера поманит бедою,И чад от машин, как туман над водою…Мы – взвесим?Измерим?Сочтем?!
Войди со двора в незнакомый подъезд —Пентакль не выдаст, пентакль не съест.
СТРАШНАЯ М.
1
В летнем кафе, где каждый столик пригвожден к асфальту ножкой линялого пляжного зонта, сидели два приятеля. Перед загорелым скучала недопитая чашка кофе. Перед бледным и нервным его собеседником возвышалось башенкой мороженое – ломтики фруктов торчали из тающей массы, словно обломки тонущего корабля.
Нервный говорил, то и дело вытирая руки салфеткой. Рядом уже лежала целая горка мятых, изувеченных салфетных трупов.
– Помнишь Светку?
– Как не помнить? – солидно отвечал загорелый. – Твои все были уверены, что…
– Так и я был уверен, – бледный уныло кивнул. – Полгода с ней жили, можно сказать, в гражданском браке, заявление подали…
– Так что же не срослось?
– А хрен его знает! То ли ей гадалка какую-то фигню нагадала, то ли еще что-то… Короче, кинула меня Светка классически. «На пачке «Эл-Эма» нацарапав «прости»…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
