Читаем без скачивания Рубеж. Пентакль - Генри Лайон Олди

– А ведь верно!.. Ну, братчики-сестрички, за вечерю!

Ни дать ни взять, короткая передышка на жнивах. Гриню помнилось – собираются жнецы, каждый достает из-за голенища ложку, каждый усаживается на свое место; ах, какой он вкусный, вечерний кулеш, с салом, с солью…

Кусок не шел в горло. Напротив давилась кулешом сотникова; пан Мацапура самолично съел чуть не все содержимое закопченного казана, а потом подтащил к костру пленную ведьму. Взял свою шаблю – Гриню показалось, что голова ведьмы Сало сейчас отделится от тела, но Мацапура всего лишь освободил пленнице рот.

– Кушай, красавица.

Сало жадно выхлебала два ковша воды и съела несколько ложек каши. Все это время Мацапура держал клинок наготове – хотя ведьма, скорее всего, уже и не могла говорить колдовские слова. Губы распухли, язык онемел.

Кто же толмачить будет, когда в город приедем?!

Гринь удивился этой своей мысли. Он не собирался ни в какой город. Эх, умела бы сотникова бегать! А так – на закорках тащить ее…

…Если Мацапура спрячет нож, он, Гринь, зубами перегрызет веревки на ведьме. И они убегут. Мацапура с ребенком на руках не догонит их…

Потому что братика они бросят. Оставят людоеду на растерзание.

Догорал костер.

Мальчонка прикорнул у Гриня на коленях, и Гринь боялся пошевелиться, чтобы не разбудить его.

Он не спал – лежал под телегой, слушая темноту. Братик, заботливо укутанный одеялом, посапывал сверху, на телеге. Тлели угли в догоревшем костре.

И Ярина Логиновна – он знал – не смыкала глаз.

Оба ждали, пока Мацапура уснет. Ночь длинная.

Правда, ведьма Сало тоже думала, что пан спит. А вот промашка вышла…

Шорох. Поднимается грузная тень. Сам зацный и моцный поднимается. Не спится душегубу!

Гринь перестал дышать.

Дикий Пан подошел к телеге. Гринь слышал, как он поправляет одеяло на спящем ребенке. Еще и бормочет в усы – миролюбиво так бормочет, почти нежно.

Потом переступает через угли. Идет туда, где оставил связанную ведьму.

Тьма.

Скрип разрезаемой веревки. Возня. Глухой стон женщины, у которой заткнут рот. Снова возня, невнятное бормотание, а потом мерное уханье – как будто зацный и моцный дрова рубит.

Заворочался сонный братик. Посыпалась из щелей солома. Гринь на четвереньках выбрался из-под телеги. Темнота – глаз выколи. И ни камня под рукой, ни ножа.

Его нерешительность все погубила. Кинулся бы сразу, огрел бы занятого пана каблуком по затылку – авось, все и изменилось бы, по-другому бы обернулось.

Минута промедления – и вот уже поздно. Снова застонала Сале, а пан приглушенно взвыл, деликатно так, видимо, боясь разбудить ребенка. И тут же, отдуваясь, поднялся.

Темнота.

Зацный и моцный отдышался. Заново связал Сале, на этот раз не издавшую ни звука. Грузная тень на секунду заслонила собой тлеющий костер – пан поворошил угли, постоял, прислушиваясь.

Из пятерых людей у костра спал сейчас только ребенок. Ярина – Гринь знал – обмерла на своей рогожке и тоже боится, и тоже ждет, когда чортяка уляжется наконец.

Будто вняв Гриневу страстному желанию, Мацапура громко зевнул. Побрел на свое место, завернулся в одеяло, поворочался, стих.

Умиротворенно трещали сверчки. Гринь медленно распрямил затекшие ноги. Теперь надо обождать.

Пахло степной ночью. Мало он их видел, таких ночей? Когда пение сверчков заглушается здоровым храпом притомившихся за день хлопцев, и громче всех выводит носом дядька Пацюк, и висит посреди неба вечная дорога – Чумацкий шлях…

Кажется, только на секунду прикрыл глаза – а в мире неуловимо что-то изменилось. Холоднее сделался ветерок; еще час – и небо начнет светлеть.

– Чумак… – еле слышно позвали из темноты.

Ярина.

Пора!

Гринь вскочил было, но тут же опустился опять. Притаился.

Потому что Дикий Пан все еще не спал. Ворочался, давя боками толстое одеяло. Подминая под себя росистую траву.

Потом поднялся. Ухнул, разминая мышцы. Уверенно двинулся в темноту – туда, где устроилась на ночлег хромая сотникова.

Гринь без слов ощутил Яринин внезапный ужас.

Дикий Пан остановился над девушкой. Чуть слышно ухмыльнулся:

– Стало быть, сердце с перцем?

Сотникова молчала.

Гринь знал, что против Мацапуры ему не сдюжить. И знал, что ради спасения Ярининой жизни следует лежать тихо, как мышка.

– А, Ярина Логиновна? Какова ты с шаблей – знаю…

Тишина. Гринь зубами вцепился в собственную руку.

– Повезло старику, – поделился радостью Мацапура. – Две бабы попались, и обе перченые!..

Вскрикнула Ярина. Сквозь сильную ладонь на губах.

Да лежи ж ты, дурень, сам себе велел Гринь. Погубишь ведь и себя, и девку погубишь…

А секундой спустя понял, что стоит, напружинившись, готовый… к чему?

А схватить бы сонного мальчонку – да и деру. Здесь хутор неподалеку, свести коня, не впервой…

Всего несколько секунд. Гринь дотянулся до непрогоревшей коряги в костре, схватил, обжигаясь, марая руки копотью…

И снова все готово было перемениться. Неведомо как обернулось бы, если бы не проснулся и не заревел чортов сын. Утробно, басом, так, что от неожиданности палка чуть не выпала у Гриня из рук.

Мацапура замер, по-прежнему зажимая Ярине рот.

– Дядька-а-а! – ревел Гринев братик. – Уй-юй-юй… Дядечка!

– Что, малый?

Мацапура оставил Ярину и поспешил к ревущему воспитаннику. Чуть не споткнувшись в темноте о Гриня, который едва успел убраться с дороги.

Рассказал бы кто – плюнул бы в глаза, как плевали, бывало, завравшимся чумакам на привале. Дикий Пан по своей воле с девки слез – и с младенцем нянчиться побежал. Баюкать и тетешкать, заново спать укладывать, одеяльцем укрывать…

Хрипло рассмеялись по ту сторону костра.

Смеялась ведьма Сале с завязанным ртом.

Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи

Домов уже очень много.

Дядька накрывает тетку одеялом, чтобы другие люди не видели ее.

Братик едет в телеге и держит вожжи. Мне его жалко. Ему страшно, и хочется убежать.

Девка сидит рядом с ним. Ей тоже страшно. Она сидит к братику все ближе. И даже держится за него.

Тетки не видно, она же под одеялом.

Домов еще больше. Появляется высокая-превысокая стенка. И другие люди в одинаковых красивых свитках. Какие хорошие люди! Какие красивые у них лошади!

Я смеюсь. Красивые люди глядят на меня. Они боятся.

Дядька говорит, чтобы я тоже спрятался под одеяло. Что эти люди меня испугались.

Я говорю, что не стану их убивать. Пусть они не пугаются.

Он насупонивает брови и говорит, чтобы я был послушным. Тогда он нарисует мне смыслу.

Братик говорит, чтобы я сел рядышком, и он меня прикроет.

Дядька говорит, чтобы братик ничего не выдумывал. Что он, дядька, смотрит за ним.

Ворота открываются.

Братик накрывает меня своей свиткой. Я смотрю через щелочку.

Тут очень-очень много пленочек! И они переливаются радугой.

Тут очень душно. Совсем нет ветра.

Тут очень красиво. Прямо на дороге нарисованы картинки.

Тетка думает под своим одеялом. Громко думает о том, как Князь посадит доброго дядьку в подвал. Я молчу и ничего ей не думаю. Она злая.

Тетка думает еще.

Она вспоминает другого мальчика, большого, почти дядьку. Дядьку-мальчика кто-то убил, и тетке было очень жалко. Я спрашиваю, кто его убил, и тетка начинает молчать. Она испугалась. Я понимаю, что того дядьку-мальчика убил Князь. Он его не любил. Я спрашиваю, почему тетка не убила тогда Князя?

Она молчит.

Я думаю, что если моего братика кто-то убьет, то я его тоже убью.

Она думает, что я чудовище.

Я говорю, что нет. Братик спрашивает, с кем я говорю.

Братику страшно. И ему интересно. Он смотрит по сторонам. Тут очень красиво.

Я думаю тетке, что спрошу Князя про того мальчика-дядьку. Она быстро думает, чтобы я не спрашивал. Чтобы я вообще молчал.

Мы выезжаем на площадь, большую-пребольшую. Тут стоит большой дом. Братик совсем удивляется. Он трогает рукой то лоб, то живот, то плечи. Он всегда так делает, когда ему страшно или удивительно.

Дядька говорит, что это дворец. Что там, наверное, живет Князь.

Тетка что-то думает, я не пойму что.

Красивые люди с красивыми шаблями спрашивают, кто это приехал. Дядька говорит, что это привезли Большой заказ для Князя. Красивые люди удивляются. Они говорят, что такого быть не может. Тогда дядька поднимает одеяло и показывает им связанную тетку.

Красивые люди еще больше удивляются, и мы въезжаем в ворота с картинками.

Как красиво!

Нас приводят в зал, такой блестящий, что я зажмуриваю глаза. Здесь дядька, тетка и я. Братик и Девка остались в маленькой комнате, где много людей в красивых свитках. Я скучаю за братиком.