слишком грубо отбрили? Ты, бедненький, и так пристраивался, и так ластился. Лапал эту Ингу, а в это время следил за Юрьевой? Отошёл, полагаю? Снова в строй — труба зовёт, а членик поднывает от недостачи приключений и интимной страсти? А как тогда дышал! М-м-м-м и ах! — на этой странной фразе босс с небольшой опаской смотрит на меня и еле заметным кивком башки указывает на тяжело вздыхающего Сашку, уставившегося печально-глупым взглядом, почти щенячьими глазами, на женскую компанию, в которой верховодит маленький виновник торжества — сынишка Кости, сегодня обретший наилучших крёстных родаков в лице моей жены и говорливого начфина.
— Отпустило, — с глубоким вздохом, отвечает.
Это обнадёживает! Особенно после того, чему слишком впечатлительный стал нечаянным свидетелем: когда мы с Олей выясняли «непростые» отношения на рабочем месте, наш Сашка с широко раскрытым от изумления ртом своим здоровым и упругим тылом подпирал широкую колонну в опустевшем полутёмном офисе. А потом… Потом он принимал на грудь то, что предлагал нам в качестве чудодейственного бальзама от всех ран сочувствующий с некоторых пор женатик-Костя Красов.
Какая бешеная муха в тот день нас укусила, я не могу сказать. Но мы с женой вообще себя не контролировали — здесь без преувеличений и наигранных прикрас. Оля, безусловно, не забыла наш недавний утренний, эмоциональный разговор в машине и била со всей дури по «газам», особо не стесняясь и не подбирая приличествующих месту ссоры выражений, вообще не контролируя хлёстких фраз. Красов и Фролов узнали о том, что я изменил жене, вступив в «преступный сговор» с вполне читаемой интимной целью «с кем-то переспать». Неважно, сука, с кем, лишь бы несчастной Юрьевой назло и дать, что называется, изменой прямо в грустный глаз. Она проспалась после лихого кутежа с безбашенной клиенткой фирмы? Да, безусловно. Алкоголь ушёл, а вот сивушная интоксикация системы жизнеобеспечения, по-видимому, никуда не делась. Лёлька была как будто не себе, а посему не сдерживалась не только по словам, но и по физическому донесению особо важной информации — я, как «возмутитель, грёбаный растлитель, омерзительная сволочь, несносный гад, преступник, жалкий мент, несчастный мусор и кровавый палач», отменно получил неоднократно по щекам в присутствии двух крупных по своему статусу свидетелей. Босс и начфин глядели на то, что между нами с Лёликом происходило, как говорят, во все глаза.
— Я бы её… — выставив под нос мне руки, Сашок неспешно зажимает пальцы, формируя увесистые кулаки. — Юрьев, ты слабак!
— Угу, — прокручиваю, размазывая о дно хрустальной пепельницы, выкуренную до фильтра сигарету.
— Чего ей надо? — Фрол лезет дальше, склоняет голову, стараясь заглянуть в моё лицо, чтобы поймать в капкан увиливающие от него глаза.
— Ей много надо, Саша, — пространно заключаю. — Я недорабатываю.
За это и карает! Друзьям такое не понять.
— С-с-с-сука! — он пару раз прикладывает кулаками деревянные перила ограждения открытого пространства, на котором мы стоим и наблюдаем за щебечущими дамами.
— А твоя влилась, похоже, в местный коллектив, — кивком указываю на спину Инги. — Умеет влезть в душу или ты кое в чем поднатаскал?
— Никого я не таскал! — рявкает Фролов. — Вы к ней, я полагаю, с боссиком неровно дышите? В угоду некоторым, — поглядывает исподлобья на прищурившегося шефа, — я не стану своим желаниям изменять. Смиритесь или валите на хрен!
— Даже так? — упёршись вытянутыми руками в деревянный брус, шипит наше типа грозное начальство. — Готов на всё?
— Да.
— Крестовый поход и завоевание мира?
— Да. Чего ты скалишься? — хрюкает писюша.
— Не могу поверить, — спокойно отвечает Красов.
— А ты постарайся! — отходит Фрол, перекручивая руки на груди, формируя тугой канатный узел из сухожилий и упругих мышц. — Она для тебя клиентка, а для меня…
— Не надо, а! — хохочет босс. — Сашка, тебе пафос не идёт! Ты серьёзный мужик, а сейчас щебечешь, как отбившийся от стайки кенар, распушивающий перья перед…
— Общипанными орлами? — огрызается Фролов.
— А у тебя это надолго? — теперь пришёл, по-видимому, мой черёд. Я злобно ухмыляюсь и надеваю самую противную улыбку, растягивая губы, формирую клоунский оскал.
— Что «это»? — сипит Сашок, отбрехиваясь от большой деревни, которая всем скопом необдуманно набрасывается на слабого молочного щенка.
— Твои блядки с Тереховой на полгода, чуть меньше или чуть больше, но не навсегда, — с цинизмом заявляю.
— Ты тоже так думал, когда женился на стерве, которая, находясь в каком-то беспамятстве или угаре, знатно полосует твою рожу, а потом, как ни в чем не бывало, заваливается на крестины, изображая ягнёнка, чей бок намедни беззубый волк в побитой молью шкуре, в твоём лице, конечно, покусал?
— Не завидуй! — хмыкнув, отвечаю.
— Да куда уж мне. Только, знаешь, Роман Игоревич Юрьев, что я хотел бы тебе сказать?
— Внимаю, мой здравомыслящий дружок, — ехидничаю и одновременно с этим отступаю.
— Дай ей повод ревновать! Только настоящий. Такой, чтобы очевидный, чтобы стоящий, чтобы подходящий.
Не понял? Он, по-моему, считает, что я в тот день намеренно соврал? Хорошо-хорошо. Косте я, конечно же, признался, что моя, скажем, виртуальная измена была притрушена дешевеньким враньём и однозначным вымыслом, к тому же носила довольно блёклый оттенок очень слабого аффекта и вполне себе здорового желания позлить бездушную жену, от которой, если уж по чесноку, у меня к херам уносит и без того не слишком психически здоровую башку. А этот как обо всём узнал?
— Считаешь, этот недостаточный?
— Он из пальца высосанный, — Фролов обезображивает кривой ухмылкой рот.
— Плохо драма прорисована?
— Скажем так, предательство сыграно слишком театрально.
— Театрально⁈ — теперь мы на два грубых голоса с поплывшим от чего-то боссиком орём.
— Много экспрессии, щедрая подача подробностей и ещё…
Вот это да! Огромный опыт с бабами у Фролова даёт, по-видимому, о себе знать.
— Ты признался, Ромка!
А как тогда жена бы о таком узнала? Естественно, я должен был об этом ей как-то рассказать.
— С этого места подробнее, — Красов сгибает локти и упирается ими в ограждение, но смотрит не нас, а на прыгающую возле Лёльки Асю. — Им нужно дружить, Ромыч. Смотри, Ольга улыбается, моя Мальвина хлопает в ладоши, а эта…
— Её зовут Инга, Красов! — источает неприкрытый гнев Фролов. — Запомни и не возникай.
— Нет! — нагло встряв, внезапно грубо отрезаю.
— Нет? — Сашок выпучивается и выставляет очень глупый взгляд. — Что «нет»? Не примите, потому что…
— Нет.
— Ромка, — головой качает Костя, — ладно. Хватит. Разошлись по углам. Не заводись, Юрьев. Фролов, остынь.
— Да-да, — суфлирует Сашок, — будь, Ромочка, умнее, мудрее и взрослее, чем недоразвитый, заточенный лишь на один разврат писюша.
Ну что ж, я не виноват, а он на этом лично настоял!
— «Инга Терехова» всплывает в документах где-то
