- Вот еще одна смерть прошла на сантиметр мимо. А сколько их беззубых - не промахнется? - ворчливо спрашивал начштаба Сашу Ленкина.
- Не знаю, - удивившись такому неделовому вопросу и поэтому усиленно откозыряв, ответил бравый комэск.
- До сих пор была у нас смерть разрывная - от арийской пули. Теперь добавляется ржавая от всякой мрази, - продолжает Базыма.
Ленкин пожимает плечами.
- Какие будут указания, товарищ начштаба?
- Указания? Вперед! Глазки вперед! Ушки на макушке. Навостриться всем и язычок прикусить... Понятно?
Ленкин шагом отъезжает.
Эскадрон, как по команде, поворачивает головы. Небывалое дело! Чтобы их командир чертом не отлетел от высшего командования? Чтоб еще большим чертом не подскочил к своему любимому эскадрону? Задумались хлопцы...
- Выговор получил?
- А за что? Брод нашли...
Ленкин, бросив повод на шею коня, задумчиво едет впереди. Затем, подобрав повод, приподнимается на стременах.
- Эскадрон, смирно-о! Слушай команду! Глазки вперед! За мной!
- Вот это совсем другое дело! - восхищенно поддакивает старшина Сашка Горобец...
- И язычок пр-р-рикусить... За мной!
Вслед эскадрону вздымается столб пыли.
Двигаться дальше мы решаем днем.
- С усиленным охранением! Колонну держать в руках! - Руднев верхом скачет вперед.
Вторая разведывательная группа под командованием Швайки еще не вернулась. А именно она должна была разведать намеченный нами маршрут.
Главные силы колонны подошли к реке. Лошади сбились в кучу. Ездовые не могли оторвать их от воды. В этот момент с хуторов раздались выстрелы. Конная разведка быстро разогнала стрелявших, но все же есть раненые.
Колонна не останавливается.
День ясный, безветренный. Лишь небольшие белые облака висят в голубом небе. Но вот им навстречу поднимаются облака черного дыма. Это сигнал немецких холуев на заставах. Они поджигают хутора, принадлежавшие когда-то полякам. Еще недавно те мирно жили здесь вперемешку с украинцами и русскими. Сейчас на польских хуторах нет никого. Население их либо вырезано, либо бежало на восток - под крыло советских партизан. Дым подымается толстыми смерчами в безветренное небо. Вверху он расползается черным грибом, плывет по холмам. К запаху степи присоединяется запах гари.
Рядом со мной шагал разведчик Костя Стрелюк. Голова у него забинтована: из-под витков марли выглядывает один глаз, делая его похожим на древнее изображение Иеговы. Костя пытался что-то втолковать мне о новой тактике врага, о нападениях из-за угла.
- Они засадами действуют. Это очень неприятная штука. Только теперь я понял, почему немцы так боятся засад... - сказал мне Костя.
- А, может быть, надо с ними бороться хитростью?
- Только мы в улицу въехали, из домов стреляют. А вдоль переулка пулемет режет... Вроде дзота у них там...
Не хотелось перебивать Костю. Пусть говорит. Он очень возбужден. Такая ли уж пустяковая у него рана?..
Костя, Костя... Высокий, еще по-юношески угловатый, семнадцатилетний парень из Воронежа. Бывший редактор пионерской газеты. Доброволец Отечественной войны. Красноармеец. К нему очень привязан капитан Бережной. Заядлый ругатель, он любит Костю именно за то, что тот краснеет, как девушка, когда слышит грубую брань... И за храбрость, конечно...
А Костя все говорит. Замечаю, как теряет он нить мысли. Ну, конечно, у него жар. Подзываю санитарку разведки Лиду.
- Костенька! Тебе надо на повозку. Обожди - в санчасти посадят...
- Нет! Я могу идти, товарищ подполковник. Зачем же?.. - И я вижу, как в его глазу блестит предательская слеза.
Только для того, чтобы скрыть ее, юноша согласился сесть в повозку. Выйдя из строя, он, пошатываясь, идет на обочину дороги и вдруг, как срезанный колос, падает лицом в цветущую рожь. Санитарка хлопочет над ним.
"Неужели не промахнулась и эта - ржавая?"
Выделив четырех бойцов на помощь Лиде, я шагаю вслед за эскадроном. Молча движемся около часа среди стеной стоящих хлебов. Мириады серо-зеленых колосьев тихо колышутся по сторонам. Переливаются волнами, перекатами. Прилив, отлив, прилив, отлив... До самого далекого горизонта. Кажется, что и небо полно колосьев...
Только небольшое зеленое пятно рощицы впереди радует и успокаивает глаз. Поворот дороги. У леска, в придорожной канаве, столпились эскадронцы. В канаве лежали двое убитых. Разведчики узнали в них бойцов третьего батальона из разведгруппы Швайки. Самого Швайки нет. Ленкин, привстав на стремени, острым взглядом окинул дорогу, лес, хлеба.
- Место для засады выбрали удачно, сволочи!
Дорога круто поворачивает влево. Метрах в двадцати от ее изгиба начинаются кусты. Оттуда Семенистый уже тащил гильзы и пулеметную ленту. Ленкин осмотрел их внимательно.
- Вс??
- Больше ничего не обнаружено, товарищ командир.
- Куда же все-таки делся Швайка? И его взвод?
Никто не может сказать нам этого. Ни колосья ржи, стоящие дружной стеной у шляха, ни мертвые товарищи. Колосья вокруг срезаны пулями. Они уткнулись своими мертвыми головками вниз, в серую землю...
Швайка пропал.
Базыма командует:
- Придержать колонну на полчаса!
Дав время новой разведке выдвинуться на полтора-два километра, колонна продолжала путь.
6
Уже первые дни рейда показали, что совершается он не в обычной обстановке.
Рейд за Днепр мы совершали осенью; рейд на Киевщину, Житомирщину проходил зимой и ранней весной. Сейчас - лето в самом разгаре.
Знойное марево с утра зыбкой волной дрожит на горизонте. К полудню в бирюзовом небе вырастают белые парашютики облачков. Вначале жиденькие, прозрачные, крохотные, они вскоре торжественно снизятся к земле, станут плотнее, гуще. И вот уже на макушку облака невозможно смотреть: белизна его режет глаз, как снег в горах. Еще немного - и брюхо облака подбивается синевой. Оно темнеет, сливается с другими в грозовую тучу. Минута-другая, и дождь ровными полосами штрихует горизонт. Зеленая полоса хлебов, слившись с синей грозовой тучей, широким фронтом стремительно наступает на холмы Ровенщины. Лавина ветра, дождя и грома бушует в Полесье.
Это - на севере, там, где остались леса. На западе - багровые облака только силятся закрыть солнце. А на юге - все то же голубое небо да безмятежные облачка-разведчики. Они тихо висят над степью. Лишь столбики пыли вдоль полевых дорог взвиваются им навстречу, осторожно прощупывая путь грозе.
Ночи сейчас самые короткие. Движемся мы в долгие знойные дни. Кромка леса темной полоской прочерчена на горизонте. Чтобы совсем не потерять ее, мы в третий переход держим направление строго на запад. Но, разгадывая направление, куда ведут нас Ковпак и Руднев, ясно представляю себе: рано или поздно мы свернем к югу. Туда, где нет лесов. В степь! Вот только угадать бы, где свернем? В каком месте?
И снова, как тогда, при первой встрече, Ковпак хмурится, поглядывая на хлеба.
- Урожай богатый, а придется жечь, уничтожать...
Урожай действительно богатый. Хлеба стоят высокой ровной стеной. Рожь уже наливается. Пшеница отцветает. Она служит нам неплохой маскировкой. По крайней мере от наземного противника. Авиации опасаться пока нет нужды. Главное дело сейчас - разведка. Мы разбиваем их гарнизоны и банды полицейских только там, где они мешают нашему продвижению. Ввязываться в серьезные бои с ними нам теперь нет смысла. Потери в боях неизбежны. Дальний же прицел рейда требует как можно более экономного расходования сил. Мы используем всю свою ударную мощь только тогда, когда достигнем цели. Правда, до цели еще далеко.
А сейчас - разведка, разведка и еще раз разведка.
Справится ли она с этими новыми задачами? Старые, опытные разведчики - Черемушкин, Мычко, Кашицкий, Володя Лапин, Землянко и другие - часто пасуют. Сказывается незнание местного, украинского, языка. В западных областях часто на все село не найдешь человека, понимающего русскую речь. Уже в первые дни разведчики приходили обескураженными. Иногда, сами того не подозревая, приносили неточные сведения.
Черемушкин и Мычко еще кое-как справляются. Их излюбленный метод боем прощупать противника - дает некоторый результат. К тому же Мычко знает украинский язык. Но не может один взвод обеспечить всю разведку.
Володя Лапин ругается. Передавая свой разговор с местными крестьянами, он изображает в лицах, как они не могли понять друг друга.
- Стучу в окно. Баба подходит. "Бабка, открой, буть так ласкова, фортку!" Молчит. "Ну, открой фортку, милая". Опять молчит... "Открой фортку, а то окна побью..." Тут она как начнет голосить, плакать: "Вы же, - говорит, - через фортку во двор вошли", и на калитку показывает... Я смеюсь: "Какая же это фортка - это же калитка". Тогда она меня на смех подняла: "Калытка, - говорит, - для денег, хвиртка для людей, ворота - для худобы, а ты не турок будешь?.." Вот так и проговорили с час. Молока принесла, хлеба, масла... А толком ничего не узнал.
