Память хлестнула Блейда пощечиной. Эти же слова он двадцать с лишним лет назад бросил в лицо Кергорну. Слова, которые заклеймили его отступником и приговорили его к постыдной смерти предателя. И он едва не погиб — если бы за несколько часов до казни не бежал благодаря отваге единственного члена Тайного Совета, который знал его истинное происхождение (ибо Древние скрыли существование магов даже от своих верных псов чародеев), единственного, который воистину верил ему.
Что же, скоро, очень скоро о существовании магов узнает весь мир. Разрушение Завес — это лишь начало. Обретенное знание поможет ему, Блейду, сокрушить и более мощный барьер, который держит магов в плену и подавляет их магию — даже здесь, на таком расстоянии. Блейд искренне верил, что он — орудие судьбы, что ему было дано выжить лишь за тем, чтобы он исполнил сей великий замысел и узрел его плоды. Любой ценой. Он бежал в Каллисиору и двадцать с лишним лет таился в Тиаронде, лелея свои планы, и лишь теперь — наконец-то! — осмелился сделать свой ход. Этот мир и его обитатели нуждаются в перемене, в развитии, в прогрессе — и конечный результат его усилий будет стоить чудовищной цены, уплаченной тысячами жизней. В одном Блейд был уверен твердо: в конце концов судьба докажет его правоту.
Он шел сосновым лесом, одинокий серый силуэт в ночной тьме, и мысли его были далеки от леденящего ветра и укутанных снегом сосен. Отогнав бессмысленный гнев, Блейд опять размышлял о загадке дракена и его всадницы с удивительно знакомым лицом.
Он шел, не замечая, как идет, находя дорогу при помощи отточенного годами чутья, шел, не видя вырастающих на пути стволов, хрустящего под ногами подлеска, обрывов и ям, которые он огибал благодаря кошачьему умению видеть в темноте. Все его внимание сосредоточилось на загадочном явлении существа из прошлой жизни, явлении, которое пробудило в нем бездну воспоминаний о немыслимо далеком и недоступном крае. С большим трудом, но Блейду все же удавалось думать исключительно о дракене — и тем самым притворяться, что он забыл его всадницу, хрупкую темноволосую девушку с пронзительно-серыми глазами и лицом из его прошлого.
К тому времени, когда Блейд вернулся в дом старой наемницы, он устал и вымотался, как не уставал уже давно. Проверив стражу Заваля — пленник то ли спал, то ли впал в беспамятство, а Блейду сейчас на него в любом случае было наплевать, — командир Мечей Божьих отправился прямиком в свою комнату на продутом сквозняками чердаке.
Там, лежа на кровати, он наконец обрел покой и одиночество, необходимые для путешествия в прошлое — на двадцать с лишним лет назад, когда он носил иное имя в ином краю, когда был моложе, глупей и доверчивей… и готовился к смерти.
Последний закат старанием стихий выдался просто необыкновенный. С высоты Приливной башни казалось, что солнце медленно тонет в недрах облака, нависшего над Верхним озером, отчего зыбкий сумрачный саван обернулся огненно-алой мантией, достойной самого придирчивого короля. Что за превосходное и пышное прощанье с приговоренным к смерти, с горечью подумал Аморн. Только такой закат и заставит меня пожалеть о том, что я больше никогда не увижу, как заходит растреклятое солнце. Последний рассвет — вот и все, что мне осталось… если, конечно, мне позволят перед казнью увидеть свет зари.
По крайней мере ему наконец удалось причинить Кергорну и его подобострастной клике-изрядные неудобства. Поскольку в Гендивале не было никакого строения, даже отдаленно напоминавшего тюрьму, чародеям пришлось выставить из Приливной башни Слушателей и поместить в ней арестованного, приставив к единственному выходу такую многочисленную охрану, что через нее не пробился бы и разъяренный дракен. Впрочем, в том, что Аморн оказался заключен именно в Приливной башне, были определенные преимущества. Просторная открытая галерея вела в круглую комнату наверху башни. Окна комнаты выходили на все четыре стороны света, так что на тюремную камеру она была мало похожа. Поскольку обычно здесь находились группы Слушателей, денно и нощно державших свой разум открытым для самых слабых телепатических посланий, комната была на редкость теплой и уютной — огромный камин, плотная занавеска на дверном проеме, чтобы не допустить сквозняков, тяжелые бархатные завесы на резных каменных стенах, мягкий ковер на полу, стол, мягкие кресла и кушетки для отдыха.
Аморн мрачно подумал, что Кергорн вряд ли видел когда-нибудь, как обставлена эта комната. Иначе бы он, верно, содрал со стен бархатные завесы и выкинул прочь кресла и кушетки, чтобы пленник спал на голом каменном полу. По счастью, башня узкая и высокая, а наверх ведет причудливо вьющаяся винтовая лестница. Кергорн со своими копытами и неуклюжим конским телом вряд ли сумел бы вскарабкаться по такой лестнице. По крайней мере Аморн здесь избавлен от унизительных выходок архимага — тем лучше, если вспомнить все его добродетельные речи об избавлении несчастных обитателей сего мира от их врожденного стремления к самоуничтожению.
Когда солнце тихо угасло в облаке и в долину бесшумно вползли сумерки, Аморн отвернулся от окна, подбросил дров в камин и зажег свечи на столе. Ужин ему принесли уже давно, и теперь он, сняв крышки с блюд, обнаружил суп, копченую форель, жареную гусятину с овощами и на десерт — вымоченные в вине лесные ягоды и щедрый ломоть местного сыра. Аморн принялся за еду. По давней, как мир, традиции последний ужин приговоренного был настоящим пиршеством, и он не видел смысла в том, чтобы все эти яства пропали втуне. Кроме того, хотя будущее виделось Аморну недолгим и мрачным, он все же окончательно не потерял надежду. Казалось непостижимым, что ему суждено умереть, и так, он знал, будет до самой последней минуты его существования. Если каким-то чудом ему этой ночью удастся бежать или же его, вопреки всему, спасут, ему не придется удирать отсюда на пустой желудок.
Аморн громко рассмеялся над собственной глупостью. Приговоренный к смерти на заре все еще думает о еде и бегстве! Что ж, быть может, такое происходит со всеми в их последние часы. Он отхлебнул превосходного вина, дивясь тому, что кто-то решил угостить такой ценностью человека, осужденного на смерть. Пожав плечами, Аморн поднял чашу за Авеолу — единственную, кто действительно понимала и любила его. О чем сейчас думает она? Если эта башня — единственная тюрьма во всем Гендивале, куда же поместил ее Кергорн? Из чистой жестокости Авеолу сегодня вынудили смотреть на его окончательное унижение. Аморн почти не запомнил сцену суда — лишь окаменевшее, бледное как смерть лицо Авеолы в оправе иссиня-черных волос. Хотя ее хрупкие плечи ссутулились под тяжестью беды, в глазах ее сверкали гневные искры, загасить которые не мог никто — ни ее собратья-чародеи, ни даже сам Кергорн.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
