Читаем без скачивания В огне повенчанные. Рассказы - Иван Лазутин

«Ты хочешь работать? Хочешь иметь много денег?» — снова спросил он. И тут я в лице Вальтера прочитал кое-что новое, чего раньше в нем никогда не было.

Я ответил, что хочу много работать и иметь хоть немного денег, что мне не на что даже покупать лекарства матери, а она умирает…

И тут я вспомнил мать. Я сидел в ресторане, а она, бедная, одна в сырой, холодной комнате… Лежит и ждет меня… На целый день я оставил ей на столе у кровати ломоть хлеба, кусок дешевого сыра и кружку кофе. Больше в доме никакой еды не было.

Я долго смотрел на Вальтера. Весь он был какой-то вылощенный, от лаковых ногтей до набриолиненных черных волос. Как и раньше, до войны, он их расчесывал с пробором. Он всегда походил на рождественского красавчика на немецких лубочных открытках…

— И что же вам предложил Вальтер? — спросил Сибирцев, видя, что его собеседнику эти воспоминания не очень приятны.

— Вальтер? — Отто вскинул голову, словно очнувшись от каких-то других, внезапно нахлынувших на него раздумий. — Вальтер спросил меня, хочу ли я быть настоящим мужчиной. Внешне он казался спокойным, но за этим видимым спокойствием я почувствовал скрытое опасение и недоверие.

Я с силой стиснул его белую руку. Это была молчаливая клятва держать язык за зубами.

«Только предупреждаю: для этого нужно рисковать», — сказал он.

На это я ему ответил, что был солдатом, и, кажется, неплохим солдатом.

«Ведь ты, как мне представляется, неплохо знаешь русский язык?» — спросил он меня.

Я напомнил ему, что более четырех лет пробыл в русском плену, работал рядом с русскими и свободно говорю по-русски.

И тут Вальтер предложил мне снова быть солдатом Великой Германии. Я подумал, что он шутит. Но он не шутил…

Отто замолк. Видно было, что ему трудно подходить к этой нелегкой части своего рассказа.

Затаив дыхание, Сибирцев внимательно слушал.

Отто на минуту закрыл глаза, прислушиваясь к звукам, плывущим со стороны Москвы-реки. Не донесенная до рта сигарета застыла на полпути, оставив в воздухе тоненькую синюю полоску.

— Думаю, вы понимаете, какую работу он мне предложил. И я, конечно, отказался.

Вальтер возмутился. Он рассчитывал на другое. Он не учел моего четырехлетнего пребывания в русском плену.

Я видел, как глаза его налились кровью.

Мне было неприятно видеть его озлобленное лицо.

Я сказал ему, что он не знает русских.

Он тут же ответил:

«Я знаю русских столько, сколько нужно знать людей для того, чтобы их ненавидеть и желать им погибели. Больше этого их знать я не желаю…»

Потом он долго говорил, а я молчал… И когда я дождался конца выспренних фраз и он несколько успокоился, я начал стыдить его, что он наивен, как те мальчики, которые с криком «Хайль Гитлер!» удобряли собой и без того плодородные поля России.

Мои мысли Вальтеру были не по душе. Он сказал, что нам нужно кончать эти сентиментальные придирки, что пора нам говорить как деловым людям, как настоящим немцам. Я ответил, что понял его. Но должен сразу же огорчить: это не моя работа.

Вальтер сделал вид, что не слышал моих слов. Он поспешно засуетился и позвал официанта. Щедро рассчитался, встал и, небрежно бросив на плечи пиджак, на прощание сказал, что ответ я могу сообщить послезавтра, в пятницу, за этим же столиком, в семь часов вечера. «Запомни наперед: по пятницам с семи часов этот столик всегда за мной».

Я не хотел вторичной встречи с Вальтером. Тем более что мое решение было твердое. Я почти загородил ему выход из ресторана. Соседние столики были пусты, и нас никто не мог слышать. Я ответил ему резко и грубо, что все обдумал, что мой ответ не изменится. Вредить русским исподтишка, подкрадываться к ним сзади, чтобы всадить нож в спину, это не моя работа.

Я думал, что в следующую минуту Вальтер ударит меня в лицо.

«А ты что, хочешь с ними встретиться в открытом бою? Как истинный немецкий рыцарь?» — процедил он сквозь зубы.

«Это счастье я уже испытал. И с меня хватит одного раза», — ответил я.

Вальтер посмотрел на часы и отстранил меня с ковровой дорожки.

«Итак, послезавтра в семь. Здесь же. Я буду ждать. У тебя есть время хорошенько подумать». Тут он слегка поклонился и изобразил на своем лице подобие улыбки. Но это была не улыбка, а оскал волка, готового к решающему прыжку на свою жертву. Он круто повернулся и вышел из ресторана. Следом за ним вышел я.

На улице моросил теплый дождь. Сытный обед и коньяк словно влили в мое тело большие, ждущие своего разворота силы… Снова вспомнилась мать, черствый ломоть хлеба и последняя чашка кофе на ее столике. Я открыл крышку именных часов — мне подарили их при взятии Смоленска — и прочитал на обратной стороне выгравированную надпись: «Отто Феллеру — за храбрость».

Стараясь навсегда запомнить эти четыре слова, я свернул в переулок, где в глубине двора, среди куч мусора и ящиков с кухонными отбросами, по-нищенски лепилась к глухой кирпичной стене сбитая из досок лавчонка старого скупщика ювелирных изделий.

Проверив механизм часов, хозяин лавки робко и настороженно посмотрел на меня из-под очков снизу вверх и объявил до смешного маленькую цену.

Я согласился, хотя отлично знал, что продаю часы за треть цены. Второй раз я заглядывал в лавку старого скупщика, и второй раз у меня при разговоре с ним возникало неодолимое желание наотмашь ударить его по лицу. Но, как и раньше, не сказав ни слова, я получил назначенную сумму и молча вышел во двор. Это были последние деньги, на которые с горем пополам можно было прожить еще неделю. Больше продавать было нечего. А матери кроме еды нужно каждый день покупать лекарства.

Отто снова замолк и выжидающе долго смотрел на Сибирцева, точно прикидывая, не надоел ли он ему своей исповедью.

— Я не утомил? — спросил он.

— Нет, нет, я очень внимательно слушаю вас, — горячо ответил Сибирцев и пододвинул Отто сигареты. — Курите.

Отто, не прикоснувшись к сигаретам, продолжал рассказывать:

— Деньги кончились через четыре дня. Их могло хватить еще на один день, но болезнь матери обострилась, и пришлось вызвать врача. Нечего было нести к старику скупщику, — Кончались и лекарства. А мать все чаще и чаще мучилась от глубоких приступов бронхиальной астмы. Иногда во время приступов лицо ее так багровело от удушья, что я закрывал глаза и беспомощно кусал губы, не в силах облегчить ее страдания. В такие минуты я думал, что пришел ее последний час и она, бедняжка, отмучилась. Но через некоторое время приступ постепенно ослабевал, и она, разбитая и обессиленная, тихо засыпала. И так каждый день… А в последние дни приступы участились.

«Лучше бы ей умереть, чем так мучиться… Ведь это не жизнь, а пытка…» — думал я и терзался от мысли, что я, сын своей матери, жду избавления ее от страданий.

Однажды вечером, это было в субботу, через неделю после той пятницы, в которую Вальтер назначил мне встречу в ресторане, я возвращался домой с вокзала. Усталый, голодный и, как всегда, с мрачными думами и опустошенной душой, я свернул в узкий переулок и хотел дворами пройти к своему дому.

Как сейчас, помню: не успел я пройти полутемную арку дома, как услышал за своей спиной чьи-то гулкие шаги и прерывистое дыхание. А в следующую минуту запыхавшийся незнакомец поравнялся со мной и заговорил так, как будто обращался к близкому или давно знакомому человеку. Он сказал, что Вальтер ждал меня в пятницу в «Шварцвальде» и очень рассердился. Вальтер не любит делать осечки в выборе друзей.

Незнакомец преградил мне дорогу и изучал меня взглядом. Он был высокий, узкоплечий и с непомерно продолговатым бледным лицом пропойцы или наркомана.

«Свое решение я высказал Вальтеру при нашей первой встрече», — ответил я незнакомцу и хотел выйти из-под арки, но незнакомец предупредительно поднял руку, давая мне знать, что разговор наш еще не окончен. Я все-таки отстранил его и вышел из-под арки. Шел и чувствовал, как на спине моей выступает холодный пот.

Я шагал быстро, не оглядываясь. И не только слышал, но и спиной чувствовал за собой шаги незнакомца. Он был от меня всего в каких-то трех-четырех метрах. Потом я услышал его надсадное дыхание и хрипловатый, глухой голос. Он говорил мне о том, что нехорошо быть таким непочтительным к людям, которые хотят мне помочь. Тем более если учесть мой плен… и трудности, связанные с этой графой в биографии.

Когда он заговорил о плене, я остановился. Только теперь я рассмотрел лицо этого неприятного типа: голубоватые мешки под его глазами напоминали цвет вылинявших обоев. Взгляд его был холодный, безразличный, мертвый. Люди с такими глазами вряд ли умеют улыбаться. Его тонкие, бескровные губы так плотно сжимались, когда он умолкал, что их почти не было видно, намечалась только кривая, как морщинка, полоса между губами. Заложив левую руку в карман брюк, а правую за борт пиджака, он походил на профессионального уголовника, который не брезгует ничем ради денег.