Читаем без скачивания Южный ветер - Норман Дуглас

— Не знаю, как вы это сделали, мистер Кит, — сказала она, — и даже спрашивать не хочу. Но я никогда не забуду вашей доброты.

— Да разве вы не сделали бы для меня того же? Говоря между нами, Судья, насколько я понимаю, переволновался из-за процесса и вмешательства дона Джустино. Быть может, даже потерял голову. Это со всяким из нас случается, разве нет? Человек он нервный, но вполне приличный, если поддерживать с ним добрые отношения. С людьми так легко их поддерживать. Я нередко дивлюсь, госпожа Стейнлин, почему люди питают друг к другу такую злость? Это одна из загадок, которой мне никогда не разгадать. Другая — это музыка! Вы поможете мне проникнуться удовольствием, которое вы, судя по всему, от неё получаете? Гельмгольц{163} ничего мне толком не дал. Он объясняет, почему некоторые звуки неизбежно кажутся неприятными…

— Ах, мистер Кит! Вам бы лучше обратиться к какому-нибудь профессору. Боюсь, вы просто не очень музыкальны. Вас когда-либо охватывало желание заплакать?

— Охватывало. Но не на концерте.

— А в театре?

— Ни разу, — ответил он, — хотя я и испытывал грусть, глядя на взрослых мужчин и женщин, путающихся в смешных одеждах и притворяющихся королями и королевами. Когда я смотрю «Гамлета» или «Отелло», я говорю себе: «Эта штука неплохо составлена. Но, во-первых, тут всё неправда. А во-вторых, не имеет ко мне отношения. Так чего же я стану плакать?»

— Послушать вас, получается, что вы бессердечный, лишённый воображения человек. А в вас столько сострадания к людям! Я вас совсем не понимаю. Впрочем, и себя тоже. Всю жизнь мы наощупь продвигаемся в темноте, правда? Всю жизнь пытаемся разобраться в наших проблемах вместо того, чтобы помогать людям решать их собственные. Возможно, человеку не стоит слишком задумываться о себе, хотя это, конечно, интересная тема для размышлений. Но скажите, если музыка ничего вам не говорит, почему вы не оставите её в покое?

— Потому что хочу иметь возможность получать от неё такое же удовольствие, какое получаете вы. Вот что подстёгивает моё любопытство. Я должен понять что-то, чтобы затем наслаждаться им. С моей точки зрения, знание обостряет наслаждение. В этом и состоит моя главная цель. Что такое все прочие радости — те, которыми тешатся люди неразвитые и нелюбознательные? Эти радости сродни упоению, с которым собака, разлегшись на солнцепёке, вычёсывает блох. Конечно, и к ним не следует относиться с полным пренебрежением…

— Какое ужасное уподобление!

— Зато точное.

— А вам нравится быть точным?

— Это вина моей матери. Уж больно старательно она меня воспитывала.

— Я думаю, об этом стоит лишь пожалеть, мистер Кит. Если бы у меня были дети, я бы дала им полную волю. Люди нашего времени все какие-то присмирелые. Оттого столь немногим из них свойственно обаяние. Эти бедные русские — их никто не хочет понять. Почему мы все так похожи друг на друга? Потому что никогда не следуем зову наших чувств. А есть ли на свете лучший наставник, чем сердце? Мы же живём, словно бы в мире отзвуков.

— В мире масок, госпожа Стейнлин. И это единственный театр, спектакли которого стоят того, чтобы их смотреть…

Госпожа Стейнлин была слишком счастлива, чтобы задумываться о подробностях сотворения чуда, хоть и подозревала, что в них не всё чисто. Она так и не узнала, насколько незатейлив был метод, применённый мистером Китом, просто-напросто давшим Его Милости понять, что за этот сезон он получил достаточно приношений и что, если Красножабкин немедленно не выйдет на свободу, то на следующий год приношений и вовсе не будет. Судья, с обычной для него юридической проницательностью, усвоил весомость аргументации своего друга. Он пошёл навстречу желаниям мистера Кита и зашёл даже дальше, чем тот ожидал. В приступе несомненного добросердечия — больше его поступок объяснить нечем — он отпустил всех русских, включая Мессию. Они получили «условное освобождение», каковая оговорка должна была хорошо выглядеть в протоколах Суда, а в переводе на обычный язык означала освобождение от дальнейшего судебного преследования. Инцидент был исчерпан.

Впрочем, разговоры о нём прекратились не сразу. Как и разговоры о доне Джустино, о его прошлой карьере и нынешнем процветании. Что до Мулена — о нём уже почти забыли. Как и о Консуловой хозяйке. Одна лишь госпожа Стейнлин смогла заставить себя сказать несколько добрых слов о них обоих. Но она готова была сказать их о ком угодно. Магия любви! Сердце её раскрылось под влиянием Петра так широко, что могло вместить не только русскую колонию, но и тысячи крестьянских семей из Китая, пострадавших, согласно заметке в утренней газете, от нежданного разлива реки Хуанхэ.

— Несчастные! — говорила она. Она не могла понять, почему никто не испытывает сочувствия к горестям бедных китайцев. Смирных и несомненно честных людей, совершенно ни в чём не повинных, смело катаклизмом с лица земли! В тот вечер на террасе об этом много говорили.

Мистер Херд, также исполнившийся чрезвычайного милосердия, поддержал госпожу Стейнлин в споре с кем-то, утверждавшим, будто сочувствовать желтокожим попросту невозможно — они слишком отличны, слишком далеки от нас. Мистер Херд думал о том, как много невзгод выпадает порой человеку, как много страданий — незаслуженных, неприметных; он думал о разрушенных домах, о детях, тонущих на глазах у родителей. И похоже, никого это не волнует.

ГЛАВА XLIX

Несколько позже он повернулся спиной к толкущимся по дорожкам людям и отправился на удалённую, висевшую над морем террасу. Здесь можно было в тишине полюбоваться закатом — его последним на Непенте закатом.

Он стоял, облокотившись о парапет, ощущая — в который раз — странное, сердечное дружелюбие моря. Глаза его скользили по рябоватой поверхности воды, на которой кое-где проступали то ромбовидные участки длинной травы, то обломки рухнувших скал, то белёсые полоски песка; он вдыхал едковатый аромат выброшенных на берег водорослей, слушал дыхание волн. Они мягко плескались о круглые валуны, разбредшиеся по берегу, будто стадо склонивших головы бегемотов. Он вспомнил, как приходил на восходе к морю, вспомнил о не выражаемом словами доверии к солнечной стихии, чьей дружеской ласке он отдавал своё тело. Как спокойна она в этом вечернем свете. Где-то совсем рядом находилась гулкая пещера, что-то напевавшая с влажной умиротворённостью. Тени удлинялись, рыбачьи лодки уходили в море на ночную работу, тёмными силуэтами скользя по лежащей у его ног светозарной реке. Самоцветные оттенки синего и зелёного, которыми вода переливалась по утрам, теперь выцвели, утёсы южного берега, его выступы, заливало яростное сияние. Бастионы огня…

Ему показалось, что воздух вдруг стал необычайно прохладным, бодрящим.

Здесь же, на террасе, одиноко сидел на скамье граф Каловеглиа. Епископ присел рядом, они обменялись несколькими словами. Итальянец, обычно такой разговорчивый, думал о чём-то своём и не выказывал склонности к беседе.

Мистер Херд вспомнил, как он познакомился с этим стариком — с «Солью Юга», как назвал его Кит. Это было на представлении в Муниципалитете. Тогда граф тоже был на удивление молчалив; опершись подбородком о ладонь, он сосредоточенно следил за спектаклем, поглощённый страстной грацией юных актёров.

Эта встреча состоялась всего две недели назад. Меньше двух недель. Двенадцать дней. Как много в них всего поместилось!

Подобие развесёлого ночного кошмара. То и дело что-нибудь да случается. Что-то яркое, дьявольское присутствует в настроении этих мест, что-то калейдоскопичное — проказливая порочность. При всём при том прочищающая душу. Сметающая паутину. Дающая меру, мерку, посредством которой можно будет отныне исчислять земные дела. Вот и ещё одна веха пройдена, ещё один верстовой столб на пути к просветлению. Период сомнений закончился. Его ценности сами собою выправились. Он выковал новые, крепкие; теперь у него есть работающая, пригодная для современности теория жизни. Он в хорошей форме. Печень — он и забыл, что у него когда-то была печень. Что ни возьми, Непенте во всём пошёл ему только на пользу. И теперь он точно знает, чего хочет. Скажем, о возвращении в Церковь нечего и говорить. Его симпатии переросли идеалы, исповедуемые этой организацией. Волна пантеистической благожелательности смыла её самодовольные мелкие наставления. Англиканская церковь! На что она ныне годится? Быть может, только на то, чтобы стать ступенью для перехода к чему-то более положительному и человечному, предостережением всем, кого это касается, о том, как глупо обращать в идолов давно умерших людей вместе с их заблуждениями. Церковь? Собрание призраков!

Мысли его обратились к Англии. В Африке он часто вздыхал о её дремотном зелёном изобилии — о ручьях, окаймлённых ивами, о пасущихся стадах, запахе сена, цветущих лужайках, о грачином грае в сонных ильмах; часто думал об одной деревушке, стоящей на вершине холма, о серой её колокольне. Что ж, через несколько дней он всё это увидит. И какой представится Англия в сравнении с трепетной реальностью Непенте? Пожалуй, ограниченной, серенькой: серой на сером, приглушённый свет вверху — сумеречные чувства внизу. Всё такое огнеупорное, постоянно готовое пуститься в плавание. Благодушные мысли, выражаемые посредством безопасных в их неизменности формул. Бесхитростный народ. Корабли бороздят море, умы крепко стоят на якорях общих мест. Обильно питаемое тело; дух на строгой диете. Однообразие нации, старательно уважающей законы и обычаи. Ужас перед всем отклоняющимся, крайним, необщепринятым. Боже, храни Короля.