том, чтобы осветить наше пребывание в этом процессе… Но достигнуть этой цели в здешней жизни можно лишь тогда, когда смолкают вопросы рассудка. Вот почему мы всегда видим улыбку на лице Откровения. Она говорит нам, что мы всегда опаздываем на полсекунды.
Вы могли бы поцеловать ваши собственные губы, — говорит эта улыбка, — если бы уловили эту тайну. Если бы ваши губы задержались на одно лишнее мгновение на одном месте, вы бы догнали их. Почему вы этого не умеете достигнуть?"
В своей недавней брошюре Блёд следующим образом описывает значение анестезического откровения для жизни.
"Анестезическое откровение посвящает человека в безначальную тайну бытия, которая представляется нам неизбежным вихрем непрерывности. Неизбежным — нет для этого лучшего слова. Причина его лежит в нём самом; оно есть именно то, чем должно быть. Оно не производит ни любви, ни ненависти, ни радости, ни печали, ни добра, ни зла. Оно не знает ничего ни о начале, ни о конце, ни о целях.
Из него нельзя почерпнуть понятия о многочисленности и многообразии вещей. Но лишь благодаря ему человеческая история и религия озаряется глубоким чувством сущности и причины бытия…
Вначале это чувство кажется подавляющим по своему величию, но скоро становится таким естественным и знакомым, что вызывает вместо страха ощущение радости и безопасности, точно отныне мы слились с предвечным источником общего бытия. Но никакие слова не в силах выразить этой всепоглощающей уверенности человека в том, что он познаёт самую основу вещей и того первобытного удивления, какое испытал Адам перед жизнью.
Каждое новое переживание этого рода сопровождается теми же ощущениями, и человек чувствует, что они не могут быть иными. В нормальном состоянии от них остаются лишь частичные отрывки воспоминаний. И тщетны старания свести их к определённой формуле; но утешением для человека может послужить здесь та мысль, что он познал первичную истину и покончил с человеческими теориями о происхождении, о внутренней ценности и предназначении человечества. И в духовной области ему не нужны больше никакие указания.
Откровение это приносит с собой чувство полного доверия ко всему, совершающемуся с нами. Царство внутри нас. Каждый день — день Суда, но при этом мы ничего не узнаем о целях вечности, не представляем себе общей схемы целого. Астроном сокращает ряд гигантских чисел, увеличивая единицу измерения; так и мы подавляющую нас множественность вещей можем свести к тому единству, к которому стремимся.
С тех пор, как я познал это откровение, оно стало моим духовным хлебом. В моей первой печатной статье о нём я писал: „Мир уже не кажется мне таким чуждым и странным, каким меня приучили его считать”.
С презрением покинув окутанные душными и грозными облаками крепости, из-за которых ещё так недавно грохотали громы Иеговы, я, как серая чайка, вздымаюсь навстречу сгущающейся ночи и бесстрашным взглядом окидываю мрачные пространства. И теперь, после двадцати семи лет таких переживаний, крылья мои поседели, но мои глаза по-прежнему бесстрашно смотрят вперёд, когда я снова и с большей силой, чем прежде, говорю то, что говорил прежде. Я постиг смысл существования, тот истинный центр вселенной, который одновременно приносит и восторг, и покой человеческой душе, и которому язык рассудка дал название анестезического откровения".
Я прибавлю, — говорит проф. Джемс, — ещё любопытный случай откровения, обусловленного наркозом. Вот что пишет одна интеллигентная женщина о том, что с ней было под влиянием эфира, который она вдыхала, готовясь к операции.
"Я спрашивала себя, не в тюрьме ли я, не подвергают ли меня пыткам? Я припомнила выражение „страдание — путь к спасению”. Но перед тем, что я испытала, выражение это настолько показалось мне слабым, что я вскрикнула громко: „Страдание само по себе уже есть познание”. После этого наступил обморок. За несколько секунд перед тем, как я проснулась, мне приснился потрясающий и необыкновенно отчётливый сон, который очень трудно описать.
Кто-то необъятно могущественный шёл по небу, и нога его была на молнии, как колесо на рельсах: это была его дорога. Молния же состояла из бесчисленного количества человеческих душ, теснящихся одна к другой, и я была также среди них. Это Существо двигалось по прямой линии, и каждая точка этой светящейся линии становилась сознательной на миг для того, чтобы свершалось Его движение. Я почувствовала себя под ногой Божией; раздавливая меня, Он как бы покупал ценою моей боли своё существование. Я также заметила, что Он старался всей силой своего могущества изменить направление, согнуть линию молнии, на которую Он опирался, в ту сторону, куда он хотел идти. Чувствуя себя бессильной к сопротивлению, я поняла, что Он сделает то, что хочет. Он согнул меня, и угол, который при этом образовался, был моим страданием, страданием таким острым, какого я никогда ещё не испытывала, на вершине которого — когда Бог проходил надо мной — я прозрела.
В ту минуту я поняла такие вещи, которые теперь забыла и которые нельзя припомнить, не перешагнув порога безумия. Угол был тупой, и у меня осталось впечатление, когда я проснулась, что если бы он был прямой или острый, я бы страдала и „видела” ещё больше и, без сомнения, умерла бы от этого.
Он прошёл, и сознание вернулось ко мне. В тот миг вся моя жизнь встала передо мной до самых маленьких огорчений, и я поняла всё. Вот она цель, к которой все стремятся, вот та частица дела, которую все они выполняют.
Я не видела Божьего замысла, я видела только его усилия и его беспощадность по отношению к людям. Он не думал обо мне… как не думают о боли дробинки, когда стреляют из ружья. Тем не менее моё первое чувство, какое было у меня после пробуждения, вылилось словами, какие я произнесла в слезах: „Господи, я недостойна”, так как я действительно поднялась на такую высоту, какой не была достойна. Для меня стало ясно, что за эти полчаса я служила Богу более действенным образом, чем когда бы то ни было, и как я даже не смела раньше мечтать. Через меня он свершил нечто — что именно и по отношению к кому, не знаю — употребив на это всё страдание, на какое я была способна.
В то время, как я приходила в сознание, я спрашивала себя, почему в момент такого глубокого прозрения я ничего не увидели из того, что верующие называют любовью Божьей, а только
