землю копытцем и делала шажок вперед. Собачонка откатывалась в сторону. У ворот стояла шестилетняя Катенька Леонтьева из нижней квартиры, всплескивала ладошками и заливалась томным, тающим смехом.
— Это я вышел, — сообщил Лаврик девочке. Он был в старой Егоркиной кепке и, как мышонок, блестел глазами из-под большого сломанного козырька.
Не зная, как выразить полноту своего чувства, Катенька взяла его за руку и стала раскачивать. Подбородок у нее был крошечный, а волосы заплетены двумя хвостиками и связаны голубым лоскутком.
Молча постояли у ворот. Собачонка утомилась и прилегла в тени березы, часто нося боками. Коза не спускала с нее розовых бесовских глаз с белыми ресницами.
— Кать. Нас Аза не заколет? Она колючая.
— У-у. Я-то ее ничуточки не боюсь.
Катенька смело пошла на козу. Коза повернула к ней бороду, стукнула копытом. Девочка вздрогнула, немного постояла, каждую минуту готовая убежать, и тихонько вернулась к воротам.
— Видел? Могла бы и совсем, совсем погладить, да… Я уже умывалась, и мама не велела мне руки загрязнивать.
— И я умею… погладить. И умываться умею… с бабой Петровкой.
— А я чего знаю-у, — вдруг воскликнула Катенька. — На площади горох сушат. Еще не вареный. Много, много, много. Хочешь, посмотреть, Лаврик? Я уже видела. Очень даже интересно. Идем?
Дети опять взялись за руки и пошли вниз по мощенному булыжником спуску. Миновали облезлую церковь, заросшую крапивой. Сзади послышался резкий гудок автомашины. Дети, как по команде, остановились и стали смотреть на грузовик. В кабине за опущенным боковым стеклом мелькнуло загорелое лицо с густыми светлыми усами, белый подворотничок, широкое плечо.
— Папа! — вдруг радостно закричал Лаврушка, тыча пальчиком. — Катя! Это мой папа!
Шофер притормозил. Илья Васильевич Доронин открыл дверцу, поманил к себе ребят, вылез из кабины. Он был в тяжелых кирзовых сапогах, огромный, загорелый, с большими сильными руками, и от него пахло солнцем, бензином, табаком. Лаврик любил запах отца.
— Вы как же это здесь очутились? — спросил Илья Васильевич басом.
Дети переглянулись и как будто стали еще меньше.
— Стало быть, путешествуете… без спросу? — продолжал Илья Васильевич и нахмурил густые светлые брови. — Та-ак. А бабушка вас небось там ищет! В милицию вас, что ли, сдать?
Лаврушка побледнел, губки его задрожали.
— Я… больше не буду, — с трудом выговорил он. — Егорка тоже ходит без… проса. А я теперь всегда буду ходить с… просом…
— Простить вас нешто на сегодня? — словно раздумывая вслух, сказал Илья Васильевич. Он вдруг решительно махнул рукой: — Ну уж… ладно. Только ради понедельника. Понедельник — день-бездельник. А будь, скажем, нынче среда или суббота, отвез бы вас в милицию. Я-а строгий. Добро: лезьте в кабину. Обдурять бабку, так обдурять до конца. Покатаю вас. Но, чур, уговор: довезу до моста — и брысь обратно, а? — Илья Васильевич свирепо распушил усы. — Договорились? Глядите ж. Не то сразу в милицию.
Он расхохотался, посадил обоих ребят в кабину — сына к себе на колени, — и автомашина тронулась дальше. От счастливого волнения Лаврушка совсем перестал разговаривать, на все вопросы отвечал своим односложным «га» и, не отрываясь, впился в смотровое стекло.
Вот слева развернулась площадь. Перед каменными амбарами прямо на булыжниках был расстелен широченный брезент и сушилась вика: «невареный горох». Над ржавой железной крышей носились стаи диких голубей. Голуби то спускались на мостовую и подбирали зерно, то взлетали косым полотнищем и, видимо, чувствовали себя совершенно свободно.
— Сынок, — басом сказал Илья Васильевич, — передай бабушке, а то и маме… мол, папу обедать не ждите. Я в Хомутовку на сахарный завод еду. Там отряд из нашей автоколонны работает, свеклу возят, и есть поломка в машинах. По телефону сюда, в Омшаны, звонили, без меня, видать, не справятся с ремонтом. Запомнишь?
— Вспомню, — торопливо сказал Лаврик, гордый тем, что отец дал ему такое ответственное поручение. — Пап, я вспомню. Правда, пап. Наша мама тоже… она тоже, мама, сегодня. Наша мама без обеда в школе останется. У нее уроки на собрании.
— Я передам вашей бабушке, дядя Илюша, — звонко и ясно сказала Катенька, желая взять на себя это важное поручение. — Лаврик еще маленький. Видите, он все перепутывает…
— Какая! — сердито сказал Лаврик. — Сама… Азу не погладила.
Между детьми готов был вспыхнуть спор. Илья Васильевич поспешил утихомирить страсти.
— Ладно, ладно, цыплята, не шуметь. Ведь вы ж друзья, верно? Жених и невеста с одного насеста. Передадите вдвоем. Есть? Во-от.
Автомашина обогнула высокую, крутую гору. В глаза ударил низкий солнечный простор, блеснула тихая, светлая, широкая речка. Трехтонка остановилась перед деревянным мостом. Маленькие зеленоватые волны, пронизанные отвесными горячими лучами, шевелили водную поверхность, и золотистая чешуйчатая тень от них рябила песчаное дно. Илья Васильевич поцеловал сына, дал ему с Катенькой серебряный двугривенный на яблоко. Дети дружно взялись за руки и отправились назад в Омшаны. На автомашину они ни разу не оглянулись, словно сразу забыли о ней.
IV
После полудня из школы вернулся Егорка. Бросив ранец на кухонный стол, он, не останавливаясь, прошел в спальню. Лаврушка побежал за ним. Кролики свободно прыгали по комнате. Кошка Лизуха, стоя на подоконнике, передней лапкой быстро и осторожно старалась выхватить из аквариума плешивую рыбку с общипанным плавником. Она горящими глазами глянула на ребят, присела и кинулась под кровать.
— Вот твари́стая! — закричал Егорка и запустил в кошку подвернувшейся маминой фетровой шляпой.
— Ишь… товаристая! — крикнул Лаврушка и стал искать, чем бы кинуть в Лизуху. Пока он нашел себе предмет под силу (футляр от бабушкиных очков), кошка лбом открыла дверь на кухню и шмыгнула в образовавшуюся щель.
Голуби сидели на верху платяного шкафа и скороговоркой, возмущенно о чем-то толковали: «воу-теуррр, воу-теуррр, воу-теурр», — вероятно, о хищном поведении кошки. В руки Егорке они дались не сразу. Наконец сунув обоих голубей за пазуху, мальчишка торопливо выскочил во двор. Он боялся, что вдруг из школы придет мать и засадит за уроки.
Высокое небо на западе затянули дождевые облака, но не серые и по-осеннему студеные, а лилово-аспидные, душные, с тускло-серебристой изморосью, предвещавшие чисто июльскую грозу. Ветер сладко пахнул яблоками из сада, ароматом золотой пшеницы, которую то и дело провозили грузовики на элеватор. Сентябрь в этом году выдался солнечный, жаркий. После ненастного лета, когда в холодном августовском воздухе пропали оводы, бабочки, вдруг вновь наступили духота, зной, за городком стали квакать лягушки, а по вечерам появлялись комары.
Егорка вынул из-за пазухи обеих птиц и одну подбросил кверху. «Ленточный» голубь нехотя, лениво пошел в лет.
— Егорк, — умоляюще попросил Лаврушка, — дай мне вторую голубушку. Я отпущу.
Задрав голову, не отрывая взгляда от
