вздремнув пару часов в отделении. Мешать не хотелось, мало ли, на сколько задержалась Алена. Но, судя по тому, что он сам назвал адрес ее жениху, разговор у них вышел недолгий. По-мужски он мог бы прикрыть Макарова, дать им время разобраться, но юлить, а тем более нагло врать, противоречило принципам. Не дело – влезать в чужие отношения, сами разберутся. Да и какой из него советчик? Если бы десять лет назад он сам не развелся с женой, сейчас бы не пришлось терпеть навязанного начальством гостя под своей крышей. Впрочем, Татьяна нашла бы содержательного безумца с грустными щенячьими глазами весьма занимательным подселенцем. То котенка ободранного в дом принесет, то собачонку. Сердобольная.
Он устало стащил ботинки, прошел в гостиную. Квартира не разгромлена, уже хорошо. Если учитывать все обстоятельства, такая встреча могла перерасти во что угодно. К его облегчению, Григорий мирно спал на диване, посапывая в унисон с настенными часами. Перед начальством не придется оправдываться, почему не доглядел за подопечным. К тому же с кухни манил запах домашней еды, значит, встреча прошла не так прискорбно. Не соврала Алена Игоревна, действительно голубцы. Неудивительно, что Макаров так отчаянно цепляется за бывшую жену, сам бы душу дьяволу продал за такие завтраки. Да и что теперь старому дураку говорить? Было все. Никто не заставлял семью на работу менять, надоело Тане терпеть его вечные ночные дежурства. Скандалить стали, вину друг на друга перекладывать, домой идти не хотелось. На уступки первым никто не пошел, в итоге развод. Сейчас уже поздно что-то менять. Дети выросли, сын с невестой в прошлом году знакомил. Хорошая девчонка, симпатичная, только по-русски ни слова не понимает.
На глаза картинка попадается: детский рисунок, кого ни спроси, не поверят, что тридцатипятилетний мужик рисовал. С другой стороны, призрак с карандашом в руках звучит куда менее вероятно. Комната. Нет. Скорее зал без окон или подвал дореволюционной постройки. Винтовая лестница, кирпичные стены, старинные арки и дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. Таких домов в Москве сотни, проверить можно, но это займет время. Нет никаких опознавательных знаков. А в том, что проверять имеет смысл, Афанасьев ни на минуту не сомневался: рисунок имеет отношение к похищению детей. Иначе быть не может. Подсознание Григория дает знаки, пусть так. Но это зацепка, которых практически нет.
– Макаров, – выдохнул Роман, толкая подопечного в бок. – Подъем! Утро уже. Объяснишь, что это такое?
Голос Афанасьева вырывает из сна. Вот незадача, мне снилось море, золотистый пляж, прибой и чайки. Люська играла в песочнице, а жена потягивала из трубочки кокосовое молоко. Мне часто снится этот сон, не помню, было ли что-то подобное… Нет. Никак не выходило уехать в отпуск. Мы собирались, но каждый раз переносили. До того, как все случилось, я взял билеты. Мексика. Да, это точно была Мексика… Хотел сделать сюрприз своим девочкам. Не успел. Разум рисовал красивую сказку, выдавая ее за действительность.
– Макаров, чтоб тебя, – ругается следак. Свет заставляет прищуриться. Действительно утро. Неужели я проспал всю ночь? Рука опухла, пальцы с трудом шевелятся. Прошло часов двенадцать, значит, обезболивающее отпустило. В травмпункте должны были выписать хоть что-то, способное унять чертову боль! – Здесь тебе не царские палаты, чтобы разлеживаться! У нас дел по горло. Еще раз спрашиваю, что это?
– Что? – Сам бы хотел знать. Тычет в меня детской картинкой. Опять Вика нарисовала? Нет. Люська… Точно Люська. Она вчера что-то черкала. Забавно, за пять лет я ни разу не задался вопросом, как нематериальная субстанция чистой энергии способна создавать нечто материальное. Глупо искать логику там, где ее быть не может. – У нее спроси… – киваю в сторону пустого стула, на котором дочка ногами побалтывает. Следак от такого предложения глаза выпучил. Леща дать готов. Но ничего не поделаешь, психи и не такое чудят. Привыкнуть должен был.
– Что это такое, галчонок? Ты там была? – Молчит, глазенки в пол. – А Ника. Она там?
– Нужно освободить ее, папочка, – произносит дочка. Голосок дрожит, не хочет говорить. Боится.
– Галчонок… Это то место? В котором тебя держали? – спрашиваю еще раз. Головой мотает. Но по взгляду вижу, узнала. Она была там, иначе бы не смогла так точно изобразить. Основное внимание привлекает старинная деревянная дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. «Сосуд Гигеи», в российском варианте «Чаша Гиппократа», медицинская символика. – Ты знаешь где оно? Помнишь какие-то детали? Надпись, или… Какие-то звуки. Хоть что-то…
Следак с любопытством наблюдает за моим диалогом с воздухом, не вмешивается. Люська – его единственный шанс, а я задаю нужные вопросы.
– Ты должен найти эту дверь, за ней все ответы, – очень здраво, по-взрослому выдает дочурка. – Он там. Нас приводили к нему…
Он? Почему он? Дионеи – это женщины. Не складывается. У этих тварей есть главный? Картина начинает расширяться, раньше таких переменных не было. Значит, у этих существ есть своеобразная иерархия. Голова трещит, слишком много мыслей, не успеваю собрать. Эта информация может указать другой вектор расследования. И почему Люська сказала «нас»? Она была не одна? Были еще похищенные дети?
– Галчонок, с тобой был еще кто-то? Другие девочки? – осторожно спрашиваю. Молчит… Почему она молчит? Афанасьев напрягается, мой вопрос звучит странно. Такая информация должна быть известна следствию. – Не хочешь говорить? Люсь, доченька, это очень важно… Хорошо… Ты сказала, что вас приводили к нему. Кто он? Ты видела его лицо? Он обижал тебя? – Мотает головой, больше ни слова не произносит. Как до призрака достучаться?
– Макаров! – отвлекает следак, бровь одну приподнял. – Может, поделишься с невсевидящим?
– Это не то место, в котором ее держали, но она была там. Она сказала, что их приводили к нему, больше ничего.
– Приводили к нему? Их? – переспрашивает он. Парадоксально, следак действительно начал прислушиваться к словам призрака? Маловероятно, что возьмет эту версию в разработку, но упускать из виду не стоит. Афанасьев учел ошибки прошлого опыта. – Хочешь сказать, что теперь помимо дионей у нас еще и собственный Вий появился? Я с тобой точно с ума сойду…
– Нужно поговорить с Викой. – Я поднимаюсь. – Она должна что-то знать.
– Не выйдет. Ребенок молчит, с ней работает психолог. Она еще не заговорила. Родители против, чтобы мы допрашивали девочку. Они не дадут согласия.
– Да плевать на согласие! Вика была там, она может что-то знать! – Я уже начинаю злиться. И как, по его мнению, мы должны искать пропавшего ребенка? Время. Главное сейчас – время… Мы тратим слишком много сил на бюрократию.
– Есть закон, Макаров, – вздыхает Роман. – Мы не
