Она взобралась на кровать рядом с ним и спросила:
– Ты не собираешься раздеваться?
– Пожалуй, нет, – решил он, уставившись остекленевшими глазами в противоположную стенку. – Но джентльменство дается мне нелегко.
Дора минуту лежала молча, потом ответила:
– Гарет был рожден джентльменом, но у тебя в мизинце больше благородства, чем у него было за всю его жизнь.
Пэйс резко спустил ноги с кровати и снял измятый сюртук, который надевал к обеду.
– Не делай из меня героя, Дора. Я того и гляди свалюсь лицом в лужу.
– Но жизнь с тобой не тяжелая, нудная работа, Пэйс, – прошептала она в подушку, повернувшись на бок, чтобы лучше его видеть.
– Это потому, что ты не знаешь лучшей жизни. – Он бросил рубашку поверх сюртука и жилета на спинку стула. – Готов держать пари, что ты бы не скребла полы и не стирала пеленки, будучи леди Александрой.
Он повернулся к ней спиной, расстегивая брюки. Ее голос приглушенно доносился до него:
– Я помню, как, вместо того чтобы спать, я часами стояла на носках в углу, прижавшись носом к пятну на стене, пока не начинал болеть живот, и не подкашивались ноги. Я плакала так сильно, что не могла остановиться. А когда я не могла больше стоять, моя нянька шлепала меня. – Будь они прокляты!
Пэйс швырнул башмак в стену. Упав рядом с ней на кровать, он притянул к себе Дору и крепко обнял. Он спрятал лицо в ее волосах, пытаясь выбросить из головы картины, которые она нарисовала, но весь дрожал от ярости. Он понимал, что Дора рассказала не о самых жестоких издевательствах, которым ее подвергали. Он хорошо знал, что есть вещи слишком мучительные для того, чтобы выразить их словами. Он не хотел думать, что те чудовища в человеческом облике могли делать с хрупким, ангельской красоты ребенком, каким она была когда-то. – Все хорошо, – успокаивала его Дора, гладя по волосам. – Он не бил меня так, как маму. Я просто хочу, чтобы ты понял: с этим покончено. Теперь я Дора. Я твоя жена. Мне нравится варить джем и делать желе. Я довольна, что у меня есть ребенок, чьи пеленки я стираю. А полы мыть мне не приходится. Мы платим за это Эрнестине. А когда ты держишь меня в объятиях, я чувствую себя королевой. Я на своем месте, я там, где хочу быть, Пэйс.
«О Господи, каким же слабым ты меня сотворил», – подумал он, наклоняясь к ней и прижимаясь губами к ее губам.
Слова ее согревали его, как теплый мед, но губы воспламеняли. В ней было все, о чем он только мог мечтать, и более того. Она залечивала его раны, поддерживала слабеющую гордость, когда он в этом нуждался, и отдавала свою любовь, которой он так жаждал. Пэйс никогда не насытится ею. Он умрет от желания.
«Плотское познание – так это называется», – бессвязно думал Пэйс.
Он разлепил ее губы поцелуем и ощутил жар дыхания. Под одеялом нащупал ее грудь. Ему нужно было довести ее до той степени возбуждения, в какой находился сам. Он жаждал так глубоко погрузиться в нее, чтобы слиться навсегда.
Его пальцы почти достигли цели, когда послышался жалобный плач ребенка. Пэйс выругался про себя и попытался задержать руку внизу, пока плач не стихнет. Но тот стал только громче.
Пэйс мечтал сорвать с себя оставшуюся одежду и дойти до конца, пока они не опьянеют от счастья. Он мог. Он был готов.
Но крики дочери становились все жалобнее. Девочка не просыпалась в это время всю последнюю неделю и даже больше. Со стоном Пэйс отодвинулся, чтобы Дора могла соскользнуть и подойти к девочке. Ему казалось, что он не в состоянии больше владеть собой.
Дора принесла Фрэнсис и расстегнула пеньюар. Девочка несколько секунд судорожно сосала, потом снова отчаянно заплакала. Пэйс смотрел, как Дора положила малютку к себе на плечо и потерла ей спинку. Фрэнсис закричала еще громче, извиваясь всем своим маленьким тельцем. То ли она сердилась, то ли ей было не по себе, непонятно.
– Что с ней? – встревоженный, он наклонился, чтобы лучше видеть лицо ребенка, который весь сморщился от боли.
– Колики, – ответила Дора. – Живот вздутый и твердый.
Она положила девочку ничком к себе на колени и стала поглаживать ей спинку. Фрэнсис еще некоторое время кричала, потом захныкала, но все тише и тише.
Пэйс зарылся лицом в подушку.
Болит не только у нее, – пожаловался он.
Дать тебе лекарство? – простодушно спросила Дора, продолжая успокаивать ребенка.
Пэйс повернулся и бросил на нее сердитый взгляд, который она не могла видеть.
– Да, мне нужно лекарство, но не их тех, которые ты имеешь в виду.
Она с тревогой взглянула на него:
Что я должна сделать?
Просто полежи рядом со мной и дай мне похныкать. Я приду в себя.
Пэйс мог бы добавить, что это будет, не так скоро, но ничего не сказал. Должна же она ощутить хоть немного той отчаянной страсти, какую он сейчас испытывал. Должна же она знать, как мучительно неутоленное желание. Но Дора еще не оправилась после родов. Она, наверное, не может так сильно чувствовать. Он только все испортит, если будет торопить и возбуждать ее, как сегодня.
Дора, наконец, успокоила ребенка и скользнула под одеяло рядом с ним. Пэйс почувствовал, как его ног коснулась ее ночная рубашка. Ему стоит лишь приподнять край, и он вернется к тому положению, в каком был недавно. Но хотя жена лежала рядом с ним в ожидании, Пэйс отвернулся и сунул руки под подушку. Хоть один раз в жизни надо поступить правильно. Только, черт возьми, он и не представлял, какое это мучение.
На рассвете Дора любовалась очертанием широких плеч мужа на фоне подушек. Его каштановые волосы раз метались и упали на лоб. Простыня прикрывала только нижнюю часть тела, и ей захотелось сорвать ее с узких бедер Пэйса. Но у нее не хватило смелости.
Было слышно, что Фрэнсис в своей колыбели уже просыпается, и нет времени заставить Пэйса изменить его намерение. Она не была прирожденной соблазнительницей, но хорошо знала Пэйса. Эта ночь придала ей некоторую уверенность в себе. Она знала, что может соблазнить его. И решила так и сделать. Не только под влиянием чувств, которые он в ней возбудил, хотя воспоминание о прошлой ночи было ярко, остро, болезненно и возбуждало страсть. Нет, ей надо соблазнить Пэйса, чтобы удержать его. Она понимала, что коль скоро возникнет мысль о втором ребенке, он никогда не уйдет.
Было неразумно и даже глупо так думать, ведь Пэйс уже однажды ее оставил, но Дора верила, что это не повторится. Во всяком случае, женщина понимала, что теперь она его жена, его собственность, а Пэйс мало, что мог считать своим. Он мог отпустить ее, думая, что ей будет лучше в Англии, но за своего ребенка Пэйс будет сражаться не на жизнь, а на смерть. Представление о браке как форме собственности раньше приводило ее в ужас, но теперь Дора подумала, что, может быть, в этом и есть положительная сторона. Пэйс тоже в какой-то мере принадлежал ей, и это придавало чувство уверенности.
