В первый раз он сделал это в воскресенье. Я знаю, это было в воскресенье, я слышала колокольный звон. В конце нашей улицы была церковь святого Михаила и всех ангелов. Если высунуться из окна, то можно было увидеть ее. Всех этих ангелов.
В этот раз он пользовался мазью. Я должна была втирать ее, пока кость не стала скользкой. Тогда она вошла в меня полностью, и папа громко закричал. Мне было больно, и я думала, что папе тоже больно, потому что он вздрогнул, и я видела, что его глаза ненавидят меня. Он закрыл глаза и, когда все кончилось, не смотрел на меня.
После этого всегда по воскресеньям он говорил: «Потрогай мою змею». Иногда он говорил: «Погладь котенка». Иногда он говорил плохие слова, разные. Однажды он сказал, что я его девочка. Однажды он сделал другое. Я не хочу писать об этом, меня потом тошнило. Когда меня тошнило, его глаза ненавидели меня. Он всегда говорил, что любит меня, но его глаза ненавидели меня.
После того как он на следующий год встретился с Гвен, все прекратилось. Я радовалась и грустила. После того как все прекратилось, он больше никогда не говорил, что любит меня. Он говорил, что я его птичка, а потом смеялся надо мной. Я говорила: «Пожалуйста, папа, не называй меня так, когда могут услышать другие люди». Он обещал не называть, но на следующий день снова все повторялось.
Моя птичка. От этого мне было очень одиноко.
Вот. Это было так. Вот она, самая большая тайна из всех. Я передала ее бумаге, а она сама решит, любил ли он меня или обманывал.
Сейчас я закрою эту книгу и начну новую.
Я закрою эту Констанцу.
Я закрою эту жизнь.
Я пойду и буду танцевать. Я готова танцевать. На мне новое платье. Я выберу мужа. Теперь я буду очень осторожной. Я больше не хочу быть ничьей птичкой».
* * *
Когда я наткнулась на это место в ее дневнике, у меня пропало желание читать дальше. Следом за ней я закрыла книгу. Я бродила по Винтеркомбу от комнаты к комнате, зашла в большой зал, где Констанца открыла новую страницу своей жизни. Я поднялась по ступеням и оглянулась вокруг.
Всего лишь зал. Всего лишь ступени. Прошлое не отозвалось. Но я чувствовала, что должен остаться отчетливый отпечаток жизни и жестокости прошедших событий. Даже воздух здесь должен быть особым, чтобы любой зашедший человек, не знающий дома, его истории, окажись на этом месте, почувствовал – что же? Холодок в воздухе, концентрацию молекул – все то, что называют, пытаясь описать призрак?
Даже я, зная обо всем происходившем, не ощущала ровным счетом ничего. Зал оставался залом, ступени ступенями. Они упрямо отказывались раскрывать свою тайну.
Тогда я вернулась к дневникам, ведь они согласны были говорить о прошлом. Я вернулась к фотографиям Констанцы, сделанным той ночью. Я вместе с ней стояла там, готовая спуститься по ступенькам, сопереживая и боясь за нее – я знала, что должно произойти дальше. Я знала, к примеру, что Констанца таки выбрала, кто станет ее мужем, именно в ночь своего бала; я знала и о некоторых событиях, последовавших за этим. Правда, многое из того, что мне казалось ясным, потом оказалось вовсе не таким. Замужество Констанцы, как и ее детство, полно тайн.
Поэтому, когда мысленно я увидела Констанцу, готовую спуститься по этим ступеням, я подумала: она вот-вот совершит свою самую ужасную ошибку. Я понимала, что Констанца пытается ценой невероятных усилий избавиться от своего отца, и я была уверена, что все это напрасно. Шоукросс, словно опытный факир, выбрался из этого блокнота, освободился из плена страниц прежде, чем Констанца покинула комнату. Шоукросс стоял с ней рядом на лестнице, он спускался с ней в бальный зал и вторгался в ее будущую жизнь. Констанца сколько угодно могла считать, что выбрала мужа по своей воле, но я с этим не согласна. Выбор, который она сделала, стал катастрофой. И на этом выборе были отпечатки пальцев ее отца.
2
В конце концов, какой у нее был выбор? Женщины того круга, к которому сейчас принадлежала Констанца, не трудились. Женщины ее класса работали, причем работа эта была весьма удручающей. Констанца не намерена была коротать время гувернанткой или компаньонкой. Стать секретаршей, то есть опуститься до положения слуги? Только на войне работа медсестры социально приемлема, но даже эта война не затянется навечно.
Нет, это должно быть замужество. Такое замужество, которое освободит ее от оков семьи Кавендиш и от их благотворительности. Констанца воспринимала замужество как освобождение.
Итак, замуж. Но за кого?
Спускаясь по ступеням, Констанца составила один из своих обязательных перечней. Он должен быть богатым – безусловно. Из хорошей семьи – желательно. Титулованным – возможно. Неженатым – для простоты. Подходящий мужчина должен иметь прочное положение. Констанце слишком не терпелось жить, чтобы связывать себя с человеком, который только взбирается вверх по социальной лестнице. Ему не обязательно быть красавцем – Констанца подметила, что красивые мужчины часто бывают самодовольны. Она находила это утомительным. Стоило отдать предпочтение умному и нескаредному. Конечно, наилучший вариант, если бы ей удалось выбрать мужчину с хорошей внешностью, богатством и положением в обществе. Констанца уже настроилась на замужество, но не хотела, чтобы оно оказалось обременительным.
Когда она составила для себя перечень качеств будущего мужа, то первым делом подумала об Окленде. Вот кто соответствовал всем параметрам, но Констанца сразу же отбросила эту мысль. Она припрятывала Окленда в особом уголке своей памяти и слишком уважала, чтобы оценивать лишь с материальной стороны. Она предпочитала думать об Окленде как о некоем недостижимом искушении. Словом, Констанца отложила Окленда как бы в некую полированную шкатулку, закрыла ее, а ключик выбросила – до времени, когда она не решит через пару-другую лет снова его востребовать. Внутри этой шкатулки с ним были невероятности: страсть, музыка и пальба – весь хаос жизни. Внутри шкатулки он будет в сохранности. И никогда не станет заурядным.
Так что Окленд был вычеркнут из списков. Констанце необходимо было выбрать другого кандидата.
Сойдя с очередной ступеньки, она сказала себе, что у всех кандидатов есть одинаковые шансы и она не питает особой склонности к кому-либо из них. В душе, как мне кажется, она все же знала, что это не совсем так. У нее уже был кое-кто на примете, но пока она не хотела даже себе самой признаться в сделанном выборе. Это может быть кто угодно, говорила она себе, ведь от разнообразия появляется приятное головокружение.
