При этих словах распятый человек судорожно сжал тяжеленные кулаки, и из пронзенных ладоней заново потекла кровь. Мышцы вздулись железными буграми — Конан, насколько смог, подался вперед и яростно плюнул в Констанция. Воевода ответил невозмутимым смешком, смахнул плевок с нагрудника и повернул коня прочь.
— Припомни меня, когда стервятники начнут с тебя живого сдирать мясо,— глумливо прокричал он напоследок.— Эти мусорщики пустыни — настоящие мастера своего дела! Сколько я видел людей, распятых на крестах, без глаз и ушей, без кожи на черепе, покуда острые клювы добирались до их жизненных органов!..
И, более не оглядываясь, Констанций поскакал в сторону города, сверкая начищенной броней, прямой, стройный и сильный, в окружении коренастых чернобородых подручных. Пыль, поднявшаяся из-под конских копыт на старой дороге, некоторое время висела в воздухе, отмечая их путь…
Наконец распятый остался в полном одиночестве посреди пустынной предзакатной степи. Город Хауран, лежащий в какой-то миле отсюда, с таким же успехом мог бы находиться на другом конце света и в иной эпохе. Стряхивая капли пота, Конан невидяще смотрел на знакомые луга… По сторонам города и за ним лежали тучные пастбища, где бродил скот, а дальше простирались виноградники и поля. На западе и севере по горизонту угадывались силуэты деревень, уменьшенные расстоянием. Чуть ближе, на юго-востоке, серебрилась река, а непосредственно за ней начиналась песчаная пустыня, она тянулась далеко за горизонт. Копан смотрел на недосягаемый простор, как пойманный ястреб смотрит в отнятое у него небо… Когда же на глаза ему попались мерцающие башни Хаурана, киммериец всем телом вздрогнул от отвращения. Город предал его. Город подстроил ему ловушку, и в итоге Конан висел на кресте, точно заяц, пригвожденный к дереву стрелой удачливого охотника. Вот бы спуститься с этого древа пыток — и за теряться в беспредельных просторах, навсегда повернуться спиной к миру тесных кривых улиц и таких же кривых душ, без зазрения совести предающих святое…
Впрочем, безнадежные мысли скоро исчезли, смытые багровым приливом неутоленной жажды отмщения. Конан то принимался сыпать проклятиями, то замолкал. Его силы сосредоточились вокруг четырех железных шипов, отделяв-III их его от свободы и самой жизни. Мощные мышцы натяги вались подобно стальным канатам и дрожали от напряжения. Серея от боли и обливаясь потом, Конан пытался найти точку опоры, чтобы расшатать и вытащить проклятые гвозди. Все тщетно! Их вбили слишком глубоко и надежно. Тогда он попытался сорвать с них ладони. Чудовищная боль пронзала сознание, и все-таки Конан прекратил свои попытки не оттого, что мука оказалась чрезмерной. У гвоздей оказались слишком широкие и толстые шляпки, которые никак не удавалось протащить сквозь раны…
Впервые в жизни великан киммериец чувствовал себя полностью беспомощным, и отчаяние было готово коснуться его сердца… Черноволосая голова поникла на грудь, Конан повис неподвижно, прикрыв веки от режущего света низкого солнца…
Хлопанье крыльев заставило его вскинуть глаза — и как раз вовремя, потому что сверху вниз к нему кинулась из поднебесья пернатая тень. Острый клюв, нацеленный в глаз, рассек щеку — Конан успел отдернуть голову, спасая глаза. У него вырвался крик, хриплый, отчаянный и угрожающий. Этот крик заставил спустившихся было стервятников испуганно отпрянуть и вновь подняться повыше, чтобы возобновить терпеливое и опасливое кружение над крестом. Струйка крови затекла Конану в рот, он непроизвольно облизал губы и выплюнул соленую влагу.
Теперь ко всем его мукам добавилась еще и жажда. Вчера вечером он в самом деле изрядно напился, а сегодня с самого рассвета, когда случился бой у дворца, ему не перепало ни единой капли воды. А ведь бой, как известно,— работенка не только грязная, но и донельзя потная… В общем, Конан смотрел на далекую и недостижимую реку, как мученик ада смотрел бы из-за раскаленной решетки. Ему виделись бурные паводки, которые он в свое время одолевал, виделись озера, которые он когда-то переходил по самые плечи в прохладной зеленой воде… А чего стоили объемистые рога пенного эля и большие кружки игристого вина, которые он беззаботно выхлебывал, а то и расплескивал по полу бессчетных таверн!.. Конан даже закусил губу, потому что от подобных воспоминаний недолго взреветь, как ревет страдающий зверь.
Солнце уходило за горизонт — багрово-огненный шар, расплавленный в кровавом океане… Башни города дрожали и плыли на алом фоне заката, бесплотные, точно мираж. У Конана мутилось в глазах, само небо казалось ему залитым кровью. Он облизывал сухие губы и все смотрел на далекую реку. Она словно тоже текла кровью, а с востока к ней подползали непроглядные тени…
В ушах шумело, но все же Конан услышал гром кое хлопанье крыльев. Он поднял голову, и в его глазах снова зажглись волчьи неукротимые огоньки — он следил за крылатыми тенями, опять спускавшимися к кресту. Стервятники основательно проголодались, и он понимал, что криками их теперь не отгонишь. Вот один из них лег на крыло и пошел вниз… вниз… Конан как мог откинул голову назад и стал ждать — с жутким хладнокровием истинного сына диких пустошей, привыкшего наблюдать и терпеть…
Вот свистнули перья — трупоед устремился к цели. Молнией сверкнул отточенный клюв — и угодил Конану в подбородок. Успев убрать голову, киммериец в свою очередь рванулся вперед — и, прежде чем птица успела отпрянуть, по-волчьи сомкнул зубы на ее голой жилистой шее. И стиснул, пустив в ход всю силу челюстных мышц.
Стервятник отчаянно заверещал и забился, пытаясь освободиться. Хлещущие крылья ослепили распятого, острые когти рвали кожу у него на груди… Конан с мрачным упорством удерживал свою жертву, только на скулах вздулись бугры желваков. И вот наконец шейные кости трупоеда хрустнули у него на зубах, птица судорожно дернулась в последний раз и обвисла. Конан выпустил мертвое тело и принялся отплевываться от крови. Остальные стервятники, напуганные участью собрата, успели отлететь к далекому дереву — и расселись там на ветвях, точно демоны, собравшиеся на совет.
Мутное сознание Конана озарилось угрюмым пламенем торжества, токи жизни яростней застучали в его жилах. Он мог убивать — значит, он был еще жив!.. Каждое чувство сейчас служило для него посрамлением смерти, каждое ощущение, даже боль…
— Клянусь Митрой!..— достиг его слухачей-то голос, то ли реальный, то ли нет,— Сколько на свете живу, а ничего подобного не видал!..
Кое-как проморгавшись от крови и пота, разлепив ресницы, Конан увидел в сумерках четверых конников. Сидя в седлах, они рассматривали его, распятого на кресте. Трое поджарых, ястребиного вида людей в белых одеждах — без сомнения, наездники из племени зуагиров, кочевники из-за реки. Четвертый одет в точности как его спутники — подпоясанный белый халат и просторный головной платок, удерживаемый тройным шнуром из верблюжьей шерсти. Только вот черты лица у него не шемитские. Сумерки еще не успели сгуститься, а у Конана не настолько померкло в глазах, чтобы он не сумел как следует рассмотреть этого человека.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
