новую страницу. Я начал писать имя Данте. Но я не хотел говорить с Данте. Поэтому я отложил дневник, взял блокнот и начал писать стихотворение. Я на самом деле не знал, как писать стихи — но мне было всё равно, потому что мне нужно было написать что-то, чтобы выплеснуть боль. Потому что я не хотел жить с этой болью.
Однажды ты сказал мне: Я вижу тоску.
Ты увидел во мне желание, у которого нет имени.
Ты ушёл. Есть небо и деревья.
Есть собаки и птицы.
Есть воды на этой земле, и они
ждут. Я слышу твой голос: ныряй!
Ты научил меня плавать в бурных водах —
А потом оставил меня здесь тонуть.
Сорок три
ОНИ БЫЛИ ТАМ, КАССАНДРА, Сьюзи и Джина, сидели за моим кухонным столом и пили лимонад.
— Я ему врежу.
— Он полный идиот.
— Он такой же, как все остальные.
— Он не такой, как все остальные, Джина. Он не полный идиот, Сьюзи. И, Кассандра, ты никому не врежешь.
— Но посмотри на себя. Ты — сплошной беспорядок.
— Да, это так. Мне нужно научиться отпускать. Мы всё равно всего лишь дети.
— Ну, может, он ребёнок. Но ты — нет.
— Может, просто сходим в кино и подумаем о чём-нибудь другом? — И мы так и сделали. Мы сходили в кино. А потом пошли есть пиццу. И мы не говорили о Данте, но он был там. Он был как призрак, который преследовал меня в голове. Но в основном он преследовал моё сердце.
Сорок четыре
ПРОШЛА НЕДЕЛЯ. МЫ С КАССАНДРОЙ бегали каждое утро. Я проводил время за чтением. Погружение в книгу — неплохой способ провести дни. Я знал, что когда-нибудь боль пройдёт. Я бегал по утрам, читал, разговаривал с Легс, разговаривал с мамой.
У меня было много разговоров с мамой — но я не помнил, о чём мы говорили. Я жил в той грусти, которая лежит за пределами слёз. Я не был совсем уж меланхоличным. Я был скорее апатичным или… как это слово, которому Данте меня научил? А, да, «недомогание». Я чувствовал недомогание.
Больше ничего не оставалось делать — кроме как жить.
Я старался не думать об имени, которое было написано на моём сердце. Я старался не шептать его имя.
Сорок пять
Я ПРОСНУЛСЯ ОТ ЗВУКА льющегося дождя. Я пил кофе, когда зазвонил телефон. Я услышал голос миссис Ки. Она сказала, что Данте оставил мне несколько вещей. Я почти забыл, какой у неё приятный голос.
К тому времени, как я добрался до дома Кинтанов, дождь прекратился. Миссис Ки сидела на ступеньках крыльца и разговаривала с Софоклом.
— О чём вы с ним разговариваете?
— О разных вещах. Я как раз рассказывала ему о том дне, когда ты спас жизнь его брата.
— Будет ли тест?
— Как всегда, умник.
Она передала мне Софокла. — Мне нужно кое-что тебе дать. Я сейчас вернусь.
Я взял Софокла на руки. Я смотрел в его глубокие, любопытные чёрные глаза. Он был спокойным ребёнком. Он был счастлив просто существовать, и, казалось, понимал, что происходит вокруг него, хотя я знал, что это не совсем так. Он всегда был милым, когда был у меня на руках. Но он капризничал, когда его держал Данте. Я не знал, почему.
Сэм и миссис Ки вышли из дома, неся картины. Миссис Ки несла картину, которую нам подарила Эмма, а я не мог как следует разглядеть картину, которую вынес мистер Ки. Судя по её размеру, это была картина, над которой Данте работал в своей комнате. Он завернул её в старое одеяло, чтобы защитить.
— Мы скучали по тебе. — Сэм улыбнулся мне. — Дай-ка я положу это в кузов твоего грузовика. — Он поднялся обратно по ступенькам, взял другую картину и положил её на переднее сиденье. Он подпрыгнул обратно наверх по ступенькам, и в тот момент я клянусь, это было как смотреть на Данте. Он взял Софокла на руки. — Этот малыш растёт.
— Он скучает по Данте?
— Не думаю. Но ты-то скучаешь, правда?
— Думаю, это написано у меня на лице.
Миссис Ки передала мне письмо. — Он оставил это для тебя. — Она посмотрела на меня и тихо покачала головой. — Мне так не нравится видеть тебя таким грустным, Ари. У Данте был такой же вид до того дня, как он уехал в Париж. Он так и не рассказал нам, что произошло между вами двумя.
— Я на самом деле не понимаю, что произошло. Думаю, он просто… я не знаю… просто… о, чёрт, я действительно не знаю. Послушайте, мне пора идти.
Миссис Ки проводила меня к грузовику.
— Ари, не пропадай. Мы с Сэмом очень любим тебя. И если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…
Я кивнул.
— Что бы ни случилось между вами — помни, что Данте любит тебя.
— В последний раз, когда я его видел, это так не ощущалось.
— Я не думаю, что ты действительно в это веришь.
— Я не знаю, во что я верю.
— Иногда путаница лучше, чем уверенность.
— Я не совсем понимаю, что это значит.
— Запиши это — и подумай об этом. — Она поцеловала меня в щёку. — Передай мою любовь Лилли. Скажи ей, чтобы она не забыла о нашем ужине завтра вечером.
— Данте думал, что когда вы ужинаете с моими мамой и папой, вы только и делаете, что говорите о нас.
— Данте был неправ в этом. Он неправ во многом.
Когда он влюбился в меня — был ли он прав в этом? Этого я хотел спросить её. Но не спросил.
Я всегда хотел встретить любовь, понять её, позволить ей жить внутри меня. Я столкнулся с ней однажды летним днём, когда услышал голос Данте. Теперь я хотел бы никогда не встречаться с ней. Никто никогда не говорил мне, что любовь приходит не навсегда. Теперь, когда она оставила меня, я — пустая оболочка, пустое тело, в котором ничего нет, кроме эха голоса Данте, далёкого и недосягаемого.
А моего собственного голоса не стало.
Сорок шесть
Я СМОТРЕЛ
