Публика захлопала. В центре зала встал пожилой вей.
— Да хоть бы и царя! — сказал громко. — Мать-то наша, вейка. Вот ты! — Он ткнул пальцем в задавшего вопрос. — Ты хоть одну сироту в дом впустил?
Вей из третьего ряда вобрал голову в плечи.
— А он впустил! — продолжил пожилой. — И не одну — сорок! — Зал одобрительно зашумел. — Дом им отдал, сам в казарму перебрался, кормил, поил сирот всю войну. Кто еще так сделал, а? Никто!
Зал зашумел громче.
— Если кого избирать депутатом, то только Князева! — заключил вей. — Тут и говорить не о чем! Одно хочу спросить тебя, Степанович. — Вей повернулся ко мне. — Говорят и пишут, что мы с очхами объединяемся. Это как получается: воевали с ними, гибли, а теперь целоваться?
В зале закричали, затопали ногами. Я подождал, пока они угомонятся.
— Давайте подумаем: кто такие очхи? — сказал в наступившей тишине. — Не знаю, как вы, но я их видел. Они такие, как и мы. Одна голова, две руки и две ноги, и такие же уши. (В зале засмеялись.) Я не заметил, чтоб им хотелось нас убивать. Некоторое время я жил в Союзе. Очхи бедны, но это не потому, что они не хотят работать. Это трудолюбивые люди. Много лет мы брали с них золото за пшеницу — год от года все больше и больше. Только вы это золото не видели: оно оседало в руках сановников. И тем все было мало: потребовали отдать золотые рудники. А на что очхи купить хлеб? (Зал, недовольно гудевший, притих.) У них ведь тоже дети, и они хотят есть! У них было плохое правительство, но и наше, прежнее, не лучше. Вместо того, чтоб договориться, они затевали войны. Тысячи убитых и раненых, много сирот. — Я положил Кате руку на плечо. — Нравится вам это или нет, но пока в Новом Свете две страны, они будут воевать. Причина найдется. Опять жертвы, новые сироты? Объединение избавит нас от войн. Я сомневаюсь, что веи станут целовать очхи, хотя некоторые женщины уже целуют. (В зале засмеялись.) Уже то хорошо, что прекратим стрелять. Разве что подеремся, выпив…
В зале снова засмеялись.
— Веи и очхи нужны друг другу. У нас есть плодородные земли, у них — золото и другие металлы. Войдя в одно государство, мы станем сильнее и богаче. Главное, не отдать все в руки тех же сановников. И мы не отдадим!
— Ур-ра! — завопила маленькая оторва.
— Ур-ра! — отозвался зал.
Публика хлынула к сцене. Замелькали вспышки фотоаппаратов. Подскочившая Мария забрала Катю — и вовремя. Толпа, ворвавшись на сцену, стала меня качать. Я взлетал в воздух, молясь, чтоб число подбрасываний совпало с числом поимок. Слава богу, сошлось…
* * *
— Кто подсказал тебе идею с девочкой? — спросил Зубов назавтра.
— Сама подбежала!
— Вот! — Он шмякнул на стол пачку газет. — Везде пишут: кроха сиротка со слезами на глазах умоляла публику поддержать дядю Илью, который спас ее от голода.
— Не умоляла! — возразил я. — Крикнула разок: «Ура!»
— Кандидаты бросились искать сироток, чтоб агитировали за них, — продолжил Зубов. — Но с этим трудно: дети врать не умеют, а кандидаты прежде сироток не баловали. Хорошо тебе: в любом округе проголосуют! А я жандарм! В Петрограде баллотироваться нельзя: здесь жандармов не любят. Выбрал сельский округ, но и там не просто. — Он вздохнул. — Агитировать некому.
— Я хоть не кроха, но тоже сиротка! — сообщил я. — «Ура!» кричать умею.
— Ты серьезно? — расцвел он.
— Одному в собрании мне будет скучно…
Собрание открылось осенью: ровно в назначенный день. Для заседаний был снят театр: здания парламента в Петрограде не имелось. Из Союза прибыли депутаты очхи: сто мужчин и женщин в одинаковых костюмах и платьях. На улицах на них смотрели с любопытством, но камнями не бросали — и то хорошо! Делегацию Союза возглавлял Семенихин — в таком же костюме и галстуке. Прибывших хотели расселить в гостиницах, но Семенихин попросил казарму. Ливенцов спорить не стал: лучше иметь дело с коммунистом, контролирующим депутатов, чем с толпой диких вождей. Вожди толпились с нашей стороны; пользуясь свободой слова, в Учредительное собрание пролезли жук и жаба: богатые и бедные, люди дела и любители поболтать. И вот теперь все они: веи и очхи, примкнувшие к ним немногочисленные ари, общим число в двести человек, сидели в зале, устремив взгляды на сцену, где за столом, накрытым скатертью, маялся один. Вернее, в зале сидели сто девяносто девять. Двухсотый депутат располагался на сцене и чувствовал себя отнюдь не комфортно.
— Уважаемые делегаты! — сказал я, откашлявшись. — Меня зовут Илья Князев, главы делегаций поручили мне открыть и вести заседание. Так получилось, что я гражданин сразу двух стран…
— Знаем! — крикнули из зала. — Ближе к делу! Поручили — открывай!
— Других предложений не будет?
Зал ответил молчанием. Попытка отсидеться в заднем ряду провалилась, и я обреченно придвинул к себе листки.
— Вашему вниманию предлагается повестка дня…
В последующий месяц я спал урывками. Ливенцова с Семенихиным избрали в президиум вместе со мной, но у них вести собрание не получалось. Веи игнорировали замечания Семенихина, очхи подозрительно косились на Ливенцова. Я рычал на тех и других; удивительно, но слушались. Хоть со скрипом, но дело шло. За объединение проголосовали с ходу. Очхи — как один, от веев — чуть больше половины делегации; этого, однако, хватило. Делегации вели себя по-разному. Очхи читали заявления по бумажке, а после голосовали скопом, наши лезли на трибуну болтать и красоваться. После отдельных выступлений в зале поднимался бедлам, нередко перераставший в драку, в театре стали дежурить мои бойцы. Стоило мне позвонить, как «танки» врывались в зал, хватали возмутителей спокойствия и тащили прочь.
— Это произвол! — вопили виновные. — Не имеете права!
Остальные депутаты при этом радостно аплодировали. С обеих сторон. Людям нравится, когда за шкирку берут другого…
Удивительно, но фундаментальные основы будущего государства голосовались легко, страсти кипели вокруг мелочей. Собрание приняло Декларацию политических и экономических прав и свобод (Конституцию отложили на референдум), преобразовало Учредительное собрание в Государственный Совет — парламент нового государства, постановило избрать первого главу страны на своем заседании. На это ушло три дня. Зато неделю обсуждали название страны, ее флаг и гимн. Гимн отложили на потом, и без него хватило. Очхи предложили название: Союз племен Нового Света, веи почуяли в нем клон прежнего Союза и встали на дыбы. Российскую республику Нового Света отвергли очхи. Итогом стало Союзное государство веев и очхи, сокращенно СГВО. Могло быть и хуже. Для флага каждая сторона предложила свой цвет, их соединили в одно — получилось красно-белое полотнище с гербом в центре. На гербе красовался орел, сжимающий в лапах серп и молот — по инструменту в каждой. Орел выглядел растерянно, явно не понимая, чем прежде заняться: жать или ковать? Хватало и дурацких предложений. Веи потребовали запретить компартию как виновницу войны. Очхи взвились, их едва успокоили. Делегация Союза предложила национализировать крупные производства, в этот раз обиделись веи. Не потому, что они были владельцами заводов, просто очхи посягнули на добро веев! В зале начались драки, «танки» выводили зачинщиков, однако собрание гудело. По совету Антона я предложил компромисс: все оставить как есть, но ввести налог на крупные состояния. Этим удовлетворились все.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
