— Моя последняя ночь на суше! — рассмеялась Катя. — Заехала на час в «Кристаль»: захотелось потанцевать.
— Вы были там одна? — поинтересовался начальник полиции, — Разумеется, одна.
Туалетов у нее десятка полтора, один другого элегантней и ослепительней. А такое белье бывает только у светских красавиц. Несессер из чеканного серебра.
Любой предмет, даже самая пустяковая безделушка, — подлинное произведение искусства.
На всем марки магазинов с авеню Оперы, улицы Мира27, а также лондонских и берлинских торговых домов.
Контрастировал с этой роскошью лишь короткий зонтик, купленный в Брюсселе, самое большее франков за сто. Катя опять рассмеялась и с наигранной веселостью пояснила:
— В Бельгии я попала под дождь и зашла в первую попавшуюся лавку.
— Вы обычно живете в Париже?
— В Париже, Берлине, Ницце.
— С художником Максом Файнштайном знакомы?
— Нет. Он мой соотечественник? И, конечно, еврей?
— Когда вы прибыли в Гамбург?
— В четверг вечером. Рассчитывала, что в пятницу будет пароход, идущий в Норвегию.
— Приехали из Парижа?
— Не прямо оттуда. Неделю провела в Брюсселе, два дня в Амстердаме.
Она старалась сохранять непринужденный вид, смотрела собеседнику в глаза. Но в подобных случаях опасно судить о человеке по манере держаться: невиновный, чувствуя себя на подозрении, нередко теряется сильней, чем преступник.
В каюте пахло духами, пол был усеян окурками. На столике стояла наполовину пустая бутылка ликера.
— Благодарю, мадам.
— Мадмуазель, — поправила она.
— Долго рассчитываете пробыть в Норвегии?
— Несколько недель. Хочу посмотреть Лапландию.
Петерсен собрался было вмешаться и спросить:
«Сколько у вас с собой денег?» — но покраснел от одной мысли об этом.
Последний визит — к Арнольду Шутрингеру — оказался самым кратким. Багажа мало. Одежда удобная, но недорогая. Почти новые туалетные принадлежности — такие продаются в любом универмаге. Словом, человек обстоятельно подготовился к поездке.
Спокойный, тяжеловесный, он, чуть нахмурясь, смотрел, как расхаживает по каюте начальник полиции, но сам ни во что не вмешивался и на вопросы не напрашивался. Ответил на них в самых кратких словах.
— Итак, документы у всех пассажиров в порядке.
Никаких улик ни против кого нет. Убийца, как уверяет мой инспектор, орудовал в перчатках, поэтому снимать отпечатки пальцев бесполезно. Агенты, обыскавшие трюм, ничего не обнаружили, и есть основания полагать, что этот Эриксен бросился за борт в надежде добраться вплавь до причала. Вы доверяете своему третьему помощнику? Ведь это он видел, как пассажир прыгнул в воду, не так ли?
Петерсен уклонился от ответа. Шел уже четвертый час. Формальности выполнены, а толку никакого.
— Я свяжусь с немецкой полицией, прикажу начать поиски на рейде и в городе.
Напускной самоуверенностью начальник полиции маскировал беспокойство, которое внушала ему эта история.
— Повторяю, я не вправе задерживать судно до окончания следствия. И даже если бы должен был оставить кого-нибудь в распоряжении правосудия, у меня не было бы оснований предпочесть одного другому и мне пришлось бы арестовать весь экипаж и всех пассажиров.
Капитан молчал. Мрачный и непроницаемый, он ждал, лишь иногда, приличия ради, утвердительно кивая.
В тумане запорхали мелкие снежные хлопья. Двери на пароходе без конца распахивались и захлопывались, повсюду гуляли сквозняки.
— На всякий случай я отправляю с вами своего инспектора. Это отчасти снимет ответственность и с меня, и с вас.
Без четверти четыре Петерсен еще расхаживал с начальником полиции вдоль кают, хотя команда уже приготавливалась к отплытию. Два лоцмана, которые будут сменять друг друга на мостике во время плавания вдоль норвежского побережья, поднялись на палубу. Одежда на них была меховая, сапоги на деревянной подошве, рундучки из потемневшего от времени дерева вскинуты на плечо.
На причале до сих пор торчало несколько зевак.
Один из инспекторов на машине начальника полиции поехал за теплой одеждой. Его и ждали.
Говорить капитану с начальником полиции было больше не о чем, и они без особого интереса обменивались ничего не значащими фразами.
— Ваша пассажирка, должно быть, пользуется успехом. Еще бы! Одна среди стольких мужчин! К тому же она… как бы это сказать?., очень пикантна. Прелюбопытная особа!
Старший помощник, не менее мрачный, чем капитан, занял свой пост на мостике и стоял, опершись о поручни и вглядываясь в туман. Белл Эвйен после визита полиции остался у себя в каюте. Катя перебралась в салон — ее было видно сквозь иллюминатор.
Держа между пальцами нефритовый мундштук, она раскладывала на столе пасьянс.
Наконец послышалось тарахтенье автомобиля. Он затормозил, прочертив две черные полосы на снегу, слой которого стал уже довольно толстым.
Инспектор поднялся на судно. Петерсен пожал руку начальнику полиции.
— Счастливого плавания! — попрощался тот, и лицо капитана посуровело.
Трехкратный рев гудка. Отрывистые команды, топот бегущих ног. Швартов, плюхнувшийся в бурун за кормой «Полярной лилии».
— Скажите стюарду, пусть отведет вам каюту, — бросил Петерсен инспектору, человеку лет тридцати, неприметному, похожему скорее на служащего, чем на детектива.
И зашагал взад-вперед по палубе, не зная, куда себя деть. Два раза брался за ручку дверей салона. Потом чуть было не направился к офицерским каютам с тайной мыслью проверить, лег ли Вринс.
Но тут молодой человек, не заметив капитана, внезапно появился в двух шагах от него, прильнул лицом к иллюминатору и вошел в салон.
Петерсен в жизни ни за кем не шпионил. Тем не менее он, не задумываясь, в свой черед заглянул в иллюминатор и увидел Катю Шторм. Она подняла Голову и заговорила с третьим помощником.
Капитан различал движения губ, но слов не слышал — море шумело все громче.
Вринс, сидя рядом с девушкой, почти прижавшись к ней, говорил с таким жаром, словно о чем-то умолял.
Голландец так волновался, что на него было страшно смотреть: в голову невольно приходил вопрос: как он может так долго выдержать такое нервное напряжение?
Каждая черточка его лица лихорадочно подергивалась. Он дрожал всем телом. Ни секунды не сидел спокойно, все время жестикулировал; глаза его непрерывно перебегали с предмета на предмет.
В довершение всего он, видимо, подхватил насморк, потому что во время разговора, длившегося минут десять, отчаянно сморкался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
