И здесь в Октябрьском зале, сразу после первых же казенных слов ведущего, повеяло холодноватой прохладцей, никому здесь по-настоящему не было никакого дела до Леонова, и все говорили только для самих себя. Ни живого слова, ни проблеска оригинальности, все нахватано со стороны, и инородческая скороговорочка Распутина под сибирско-бурятскую народность, лишь еще больше подчеркивало холодную казенную лощеность Ганичева или Кузнецова, их отшлифованный в долгих закулисных интригах ораторский артистизм. Конечно, этого мастерства нельзя было ставить кому бы то ни было в вину, всякий добывает хлеб насущный согласно своей природе и дарованиям, но наблюдать подобное столоверчение тоже тяжело, хотя и приходилось терпеть. И когда Ганичев, ведущий вечера, предложил мне выступить, я отказался. На юбилейном вечере нельзя было высказывать свои мысли о творчестве Леонова, прихлынувшие в последнее время, да и неожиданная как всегда смерть Анатолия Иванова, о чем перед началом вечера сообщил в начале вечера Ганичев, придавила душу.
- Мы с Ивановым уже несколько лет не виделись, изредка лишь звонили друг другу, и вот теперь предстояли лишь похороны и, вероятно, бессмысленные, никому ненужные речи. Зачем? Что можно добавить к тому, что уже сказано усопшим в жизни? Леонид Максимович Леонов был художником совершенно иного плана, чем Иванов, навечно осчастливленный характеристикой Горького. Как талантливый, даровитый юноша, Леонов через всю жизнь пронес эту словесную медаль, пожалованную пролетарским гением, пронес, пожалуй, даже с затаенной гордостью. Оба, и Горький, и Леонов никогда не любили народ, они оба всегда писали народ как бы сверху, как сторонние наблюдатели или даже препараторы, у Анатолия же Иванова, несмотря на ряд натуралистических излишеств, привнесенных в его талант, пожалуй, сибирскими инородческими примесями, то есть неимоверно живучими присадками азиатчинки, из страницы в страницу в его романах переливалась живая горячая кровь художник чувствовал из самого народного чрева, он сам являлся народом, обретшим внутренний творческий голос.
Вот об этом я и думал, слушая высокомудрые речи выступающих - смерть вновь не только ставит точку, но и подводит итог.
- Анатолий Степанович Иванов был связан в жизни со мной многими невидимыми нитями, мы с ним оказались ровесниками, были вынуждены шагать плечом к плечу во времени, в катастрофическом, роковом для России двадцатом веке, оба попали в самый эпицентр событий, перебравшись почти одновременно на жительство в Москву и оба оказались в самом раскаленном слое идеологических противоборствований времени. Он был крайне осторожен и недоверчив даже в отношении ближайших друзей - шло это, как уже отмечалось, от его угрюмого сибирского характера, порождения географических особенностей сибирских условий - здесь тысячелетиями кипела борьба за выживание, нужно было или победить, или погибнуть, здесь нужно было, сжав зубы до хруста, вечно идти только вперед, и все эти обстоятельства глубинно отразились в творчестве Анатолия Иванова, так никем еще и не осмысленного, неизученного хотя бы приблизительно. Его природные сибирские типы относятся к высоким достижениям в русской литературе ХХ века - это не те спирахетические, бескровные, почти бесполые тени, что бродят из рассказа в рассказ, из повести в повесть у Валентина Распутина, отчасти и у Василия Белова, совершенно не сознающие зачем они, и не понимающие и, главное, не стремящиеся понять, куда себя приткнуть, зато оглашающие пространства вокруг ахами и стенаниями, вызывающими, в свою очередь, стоны и слезы восторга и умиления у русскоязычной критики и прочих, зело либеральствующих элементов в основном существующих за счет русского народа, у так называемых высших интеллектуалов и политиканов... У Анатолия же Иванова в романах и повестях народ крепкий, здоровый, забрось его на необитаемый остров совершенно голого, он тут же довольно прилично оденется, дом себе выстроит, железа и золота накопает, жену и на безлюдье отыщет и умыкнет, детей народит. И вновь закипит в пустынном досель месте деятельная народная жизнь, в самых стратегических местах вырастут шумные города, возвысятся храмы, корабли с товарами поплывут во все концы мира.
Такая литература нашим правящим демфашистам, тем паче еще более фашиствующим либералам ни к чему. Она для них смерть, она мешает им подавить волю и сознание народа окончательно, а без этого ни в каком ярлыке на вечное господство над миром нельзя быть уверенным.
- Простите Петр Лукич, что прерываю ваш монолог об Иванове, но я впервые, а потому с волнением, слышу по-мужски требовательное, с большой любовью произнесенное слово писателя о писателе... А то все как-то... да и вспоминать не хочется...
- Иванов закончил свой жизненный и писательский путь эпопеей "Вечный зов", несмотря на явные просчеты и недостатки, особенно в военной части, но получившей второе мощное дыхание в телевизионном, многосерийном прочтении. Леонид Леонов закончил долгое, почти вековое странствие многотрудной "Пирамидой", книгой странной, обращенной больше в потустороннюю ипостась жизни, если она есть, по своей мрачности и безысходности напоминающую знаменитую "Книгу мертвых" из шумерских времен. Не всякий, рискнувший войти в леоновскую "Пирамиду", может благополучно из нее выбраться, здесь от реальной живой жизни уже ничего не осталось, здесь возникают и рушатся миры уже за гранью постижимого мыслью человека...
- Часто думаю о молодых дарованиях, - продолжал он после небольшой паузы. - У нас были свои проблемы, а у них свои, пожалуй, покруче наших... Когда же с радостной надеждой прозвучат пушкинские слова: "Здравствуй, племя, молодое, незнакомое!"?.. Возвращаю вам книги поэтов Ивана Голубничего (2000 г.), и Максима Замшева (2001 г.). Вглядитесь в их спокойные одухотворенные лица. Не буду распространяться об их бесспорном достоинстве - гармоничной легкости стиха, чувстве красоты и правды, которые просвечивают сквозь поэтический вымысел.
Знаете что взволновало меня? Острота восприятия жизни, беспокойство в соединении со здоровым художественным инстинктом. Они знают - и это чрезвычайно важно - чего можно ждать от жизни, более того, знают что хотят от жизни. Я бы сказал, они (и не только эти двое), предъявляют свой счет времени. И это хорошо... Молодость всегда требовательна, особенно когда осознает свои созидательные возможности и решимость к действию. Кажется, они готовы к этому.
- Можно сказать, им повезло по сравнению с теми, кто входил в литературу в 70-е годы, т.е. в пору крушения эстетических идеалов и какого-то сумеречного сознания, разлитого в обществе. И как следствие огромное количество опубликованного, а где действительно крупные дарования, сумевшие реализовать свои творческие потенции? Современная литературная молодежь многое прочувствовала и осознала. Давайте послушаем Ивана Юрьевича Голубничего:
Пахнет дымом, и сера скрипит на зубах,
Но светло и покойно в закрытых гробах.
Воскресенья не будет. Пустыня окрест.
Уходя, я оставил нательный свой крест.
Мы избрали свой путь, обрубили концы.
Нас в упор расстреляли лихие бойцы.
Ты меня не разбудишь уже на заре,
Я остался в далеком своем октябре...
Проплывают видения в смрадном дыму,
Только кто одолеет холодную тьму!
Просветленные лица в убогих гробах,
Незамаранный цвет наших черных рубах.
- Насколько я понимаю, это и есть, кроме всего прочего, поэтическое воспроизведение жутких реалий действительности. В такие времена всего важнее дело, а затем уже слово - и автор хорошо сказал об этом. Вы согласны?
- Чего уж тут не соглашаться. Во всяком случае, ваши выводы отвечают требованиям нынешнего времени. Этим же протестным духом, сильным и осмысленным, и твердым исполнены стихи Максима Адольфовича Замшева, которые тоже понравились вам. В данной книге он предстает больше как лирик, я бы сказал, романтик с характерным для него очарованием слога, правдивостью образов и тонким вкусом.
Мне хочется забыть простые страхи,
Знакомым жизнерадостно кивать.
По городу бежать в одной рубахе
И в феврале чернил не доставать.
Мне холодно в старинном зазеркалье.
Молчат бульвары. Меркнут купола.
А помнишь, как нас рьяно подстрекали
Без сожаленья сжечь себя дотла.
И как же долго нас учили плакать
О родине, исполненной скорбей.
А небеса блестели синим лаком
И трескались от взглядов голубей.
Лишь смерть не слышит будничного гула,
Она проникла в мирное жилье.
Мне хочется, чтоб, наконец, подуло,
И выдуло и выгнало ее.
И чтоб февраль мои простые страхи
Купал в снегу, прохожих веселя.
И я бежал бы в новенькой рубахе,
Такой же белой, как сама земля.
Он слушал, прикрыв глаза ладонью.
