class="p1">Замечу, что в сём отрывке поэт говорит:
О взятии Бастилии.
О клятве du jeu de paume[92].
О перенесении тел славных изгнанников в Пантеон.
О победе революционных идей.
О торжественном провозглашении равенства.
Об уничтожении царей.
Что же тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков?
В заключение объявляю, что после моих последних объяснений мне уже ничего не остаётся прибавить в доказательство истины» (10, 633–634).
Через две недели после этого объяснения со следственной комиссией Бенкендорф писал Николаю I: «Пушкин говорил в английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и заставил лиц, обедавших с ним, пить здоровье Вашего Величества. Он всё-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и речи, то это будет выгодно».
То есть за поэтом продолжали следить, не доверяя его заявлениям, сделанным после 8 сентября в стихах и прозе. К тому же летом 1828 года было возбуждено очередное дело — по поводу кощунственной поэмы «Гавриилиада».
Дело о «Гавриилиаде» началось 29 июня 1828 года с письма статс-секретаря Н. Н. Муравьёва графу П. А. Толстому: «Николай Назарьевич прислал поэму, с уведомлением о том, что получил её от митрополита Серафима. Её Высокопреосвященству принесли крестьяне отставного штабс-капитана В. Ф. Митькова».
Начались поиски автора, и быстро вышли на Пушкина. 3 августа комиссия по расследованию дела о поэме предложила ему ответить на следующие вопросы:
«1. Вами ли писана поэма, известная под заглавием „Гавриилиада“?
2. В каком году сию поэму вы писали?
3. Имеете ли вы и ныне у себя экземпляр этой поэмы?»
На все вопросы Александр Сергеевич ответил отрицательно. 19 августа он был призван к санкт-петербургскому военному губернатору, которому заявил:
— Рукопись ходила между офицерами Гусарского полку, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список сжёг я, вероятно, в 20-м году.
Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное (10, 636).
Комиссия представила царю доклад о «беседах» с поэтом. Николай I написал на нём: «Зная лично Пушкина, я его слову верю» и выразил желание, чтобы поэт «помог правительству открыть подобную мерзость и того, кто обидел Пушкина, выпуская оную под его именем».
Дело тянулось до декабря. Наконец Александр Сергеевич не выдержал и спросил у комиссии разрешения написать прямо государю. Разрешили. Нераспечатанное письмо отправили царю. Николай I в последний день 1828 года прислал в комиссию записку: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено».
* * *
К шалости великого поэта можно отнести и стихотворение «Рефутация[93] г-на Беранжера» (1827). Но это шалость уже не молодого человека, эпатирующего приятелей, а зрелого мужа, вспоминающего недавнее прошлое и с внутренней издёвкой напоминающего недругам России, кто есть кто.
Ты помнишь ли, ах, ваше благородье,
Мусье француз, г… капитан,
Как помнятся у нас в простонародье
Над нехристем победы россиян?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …? (3, 45)
Отклик на воспоминания ветерана Великой армии дан поэтом в откровенно ироническом стиле: это и издевательское «ах» перед обращением «ваше благородие», и нарочитое искажение слова «месье», и ругательство за следующим. Основной текст строфы заканчивается четырьмя строчками, которые станут рефреном ко всем следующим. Стихотворение построено в форме ответа французскому офицеру (явно из благородных) простого русского солдата, который не стесняется в выражениях, пересыпая свой монолог матом. Он тоже не новичок в ратном деле, а потому начинает свои воспоминания с довольно отдалённого времени:
Ты помнишь ли, как за горы Суворов
Перешагнув, напал на вас врасплох?
Как наш старик трепал вас, живодёров,
И вас давил на ноготке, как блох?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
От воспоминаний о Суворове старый солдат обращается к тому, кто мог бы стать достойным соперником гениальному русскому полководцу:
Ты помнишь ли, как всю пригнал Европу
На нас одних ваш Бонапарт-буян?
Французов видели тогда мы многих…,
Да и твою, г… капитан!
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
В следующих двух строфах схематично упоминается о двух событиях Отечественной войны — пожаре старой столицы и отступлении Великой армии, превратившемся в беспорядочное бегство:
Ты помнишь ли, как царь ваш от угара
Вдруг одурел, как бубен гол и лыс,
Как на огне московского пожара
Вы жарили московских наших крыс?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
Ты помнишь ли, фальшивый песнопевец,
Ты, наш мороз среди родных снегов
И батарей задорный подогревец,
Солдатский штык и петлю казаков?
Казаки в Париже
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
Свои назидания недавнему противнику старый солдат закончил напоминанием об апогее русского оружия и русского великодушия:
Ты помнишь ли, как были мы в Париже,
Где наш казак иль полковой наш поп
Морочил вас, к винцу подсев поближе,
И ваших жён похваливал да…?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, …?
Из-за обилия матерщины стихотворение «Рефутация г-на Беранжера» не печаталось, но оно широко распространялось в рукописном виде и пользовалось большим успехом. Патриотически настроенные круги разделяли точку зрения поэта на необходимость отпора инсинуациям Запада.
