Переходя от стихов к простой и понятной прозе, скажу, что я не только вышел из больницы, но даже возобновил чтение лекций. Правда, с каким качеством, то, как писалось иногда Иваном Грозным, когда ему надо было перечислить неизвестные ему вещи: «Ты, Господи, сам веси». Вообще у нас раннее лето. Погода переменчива. Дела и настроение – тоже. Если смотреть шире, то все, как когда-то выразился А.Н. Толстой, – «хмурое утро», довольно хмурое и даже противное, но все-таки можно надеяться, что утро. Письмо печатают под мою диктовку. В принципе я мог бы печатать и сам, но ленюсь. Я вообще сделался ужасно ленив. Ты бы меня абсолютно не узнала. Кстати, на днях мне придется (вот лень-то) фотографироваться для эстонского паспорта. Одну фотографию вышлю тебе. Не пугайся. Как поет Германн в «Пиковой даме»:
Не пугайтесь, не пугайтесь,Я не стану Вам вредить.
В больнице, в наиболее тяжелое время, я все не мог понять, где я нахожусь. И мне казалось, что я в Канаде. Я изумлялся, почему ты не заходишь.
Сейчас я, кроме двух часов лекций в неделю (так мало, что даже смешно), диктую сразу двум моим милым ученицам два различных замысла, которые тороплюсь закончить.
У нас (не столько в Эстонии, сколько в России) появилось много частных и получастных издательств. Инициатива так и брызжет, но книги не выходят (вернее, очень мало по сравнению с издательским энтузиазмом). Частная инициатива раздувается, но и лопается, как мыльный пузырь. Вообще обстановка какая-то смешная и настолько непохожа на всю предшествующую жизнь, что я себя чувствую, как мастодонт, который случайно забрел в Пассаж. Он и тычется в какие-то прилавки, и даже хочет понять, что происходит вокруг: то ли свадьба молодых мастодонтов, то ли заведение, в котором из мастодонтов делают колбасу, надо ликовать или спасать шкуру – непонятно. Но мне, по известному тебе моему глупому характеру, более хочется ликовать.
Таковы мои дела. Каковы твои?
У нас теперь эстонское начальство играет в свои игры. В Питер ездить трудно и дорого. Надо добиваться разрешения, причем, как правило, неизвестно, у кого и каким способом. Вернее, известно, и очень многим, но всем по-разному. Но это все пустяки. Перемелется, мука будет. Жизнь, в общем, удерживается на вполне терпимом уровне. Если, взглянув на инфляционные цены, не упасть в первую минуту в обморок и вспомнить, что в некоторой пропорции возрастают и зарплаты, то ничего страшного нет. Когда первобытные амфибии обнаружили, что вода ушла, те из них, которые не вымерли, превратились в ящериц, а затем, следуя указаниям Дарвина, постепенно стали человеками. Это, как однажды не очень прилично сострил Александр III, «вселяет надежду». (Такую резолюцию государь наложил на дело о восьмидесятилетнем старике, который лишил чести шестнадцатилетнюю девицу.)
Вот, дорогой мой друг. Таковы общие дела, и могу завершить письмо только двумя вещами. Во-первых, сердечно прошу тебя быть здоровой и не унывать, и, во-вторых, пиши мне, ибо мне без твоих писем очень плохо.
Твой
06.05.1993 г.
Обнимаю тебя нежно, мой дорогой друг! Волнуюсь, почему нет писем. М<ожет> б<ыть>, Марина мне напишет.
Всегда твой Ю. Лотман
13 мая 1993 года
13/V-93
Юрочка, мой дорогой!
Пишу тебе снова, хотя недавно отправила тебе письмо. Может быть, ты все еще в больнице… Что они – исследователи – с тобой там делают и что, бедный, делаешь там ты? Хорошо знаю, что такое больница, даже комфортабельная. <…> Все мои мысли сейчас о тебе, и все мои молитвы: только бы обошлось на этот раз, только бы пронесло. Прости, что кудахчу, как старая курица, да что же я могу еще сделать для тебя? Вот вчера, в какой раз уже! перечитывала твои письма 91 года, первые сюда в эмиграцию, после смерти Зары. Наревелась и уснуть так и не удалось до утра. Сейчас вот сижу, тюкаю тебе письмо, включила магнитофон с моим последним приобретением: полный диск – Владимир Горовиц играет Песни без слов Мендельсона. Сколько я их переиграла в детстве! А он просто волшебник какой-то: кажется, что только касается клавиш, а звук такой, что с ума сойти можно. Весна вовсю идет в лето, хотя где-то на севере Квебека и снег снова выпал.
И опять под окном цветут яблони, а в городе цветет магнолия, сумасшедшее количество тюльпанов, и черных тоже! да и еще какие-то неведомые мне кусты цветут.
Друг мой дорогой! Я живу просто хорошо; кажется мне, что так спокойно никогда во всю мою жизнь не жила, так удобно, и так легко все. С Вилем мы, конечно, друзья и звонки каждый почти день, и моя помощь ему, и покой, покой. Ты был прав: немедленно нашлись русско-еврейские дамы в его доме, которые иногда готовят ему, зовут на чай; и т. д. Он же все великолепно может сам себе сделать, настроение у него большею частью хорошее, и по-прежнему готов для меня, и Марины, и Феди сделать все, что может, а дамам, – бедные они, – регулярно сообщает, что жена его готовит лучше и красивее ее нет на свете. Как ты любил повторять: «Таков неизъяснимый закон судьбы». Словом, все хорошо. <…>
Марина доработала семестр, больше, кроме временных заработков от переводов у юристов и в эмиграции, на которые жить нельзя, ничего нет. Бьется и ищет всякий день. Надежды на замужество уже почти нет, и не потому, что нет никого, но потому, что она, бедная, так ранена всем, что было, что рисковать больше не хочет, а мне страдание: оставлять ее одну на земле. Что сыновья для мамы… сыновья – не дочери. Федя звонит редко, если что нужно только, приезжает еще реже. Сорбонну отставил, за неимением профессиональной выгоды и бешеными деньгами, которые надо платить только за удовольствие и за язык, не стоит того, да и успеет. Очень надеюсь, что про Юру узнаем подробно, когда его повидает Марина в Москве (если это ей удастся). Очень боюсь ее поездки вообще и в частности ее встречи с Андреем. От него, увы, всего можно ожидать, в том числе, что ушлет куда-нибудь Юру. Он обозлен на нас всех – за что – не ведаем, думаю, просто завидует. По его представлениям, нам должно быть гораздо хуже, это бы его вполне устроило. Сестра моя Ляля пыталась всячески им помогать продуктами, все отвергнуто, хотя, по слухам, он и не работает. С подругами Марины тоже говорить не желает. А может быть, все гораздо проще: пьет, как прежде, а это, разумеется, изменило личность. Случай вполне известный и многажды описанный.
Юрочка, Юрочка! Будь здоров. Выкарабкивайся, работай, дыши, живи, помни меня и все прошлое. Может быть, мы еще и вправду увидимся, и твои на это надежды – не просто слова утешения для меня. Жизнь тогда бы снова наполнилась смыслом. В ней все хорошо, в этой жизни, да тебя в ней нету. И плачу я, читая твои письма старые, потому что голос твой, твои интонации слышу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
