— Где Эллис? — завопил директор и бросился к своему фургону.
Рванув дверь, он обнаружил там Эллиса, который спокойно сидел в кресле. На коленях у него лежала картонная коробка, в которую он укладывал кусочки мяса.
— Эллис! Куда вы провалились! Делать вам нечего! Для чего вам этот гуляш?
— Накормить тигров, животные так хорошо…
— К дьяволу!!! Сейчас же со мной! На манеже все летит к чертям! Скорей! — И директор затопал ногами.
Эллис спокойно положил коробку в шкаф.
— Зачем? Может быть вы мне объясните?
— Не хочу ничего объяснять! Немедленно на арену!
— А в каком качестве вы мне прикажете теперь служить и как вы мне намереваетесь дальше платить: как помрежу, как доверенному лицу, как режиссеру?
— Идемте же! Не сводите меня с ума! Нам наконец-то представился единственный в жизни шанс… Если вы сейчас же не наведете порядок… Идите на манеж!..
— Хм… произошел беспорядок?.. Могу себе представить. — Эллис посмотрел на часы. — Номер с почтовой каретой продолжается что-то слишком долго, уже на десять минут дольше, чем надо. А этот юноша там?.. Его надо опасаться, господин директор. Скверная личность. Невыдержанный…
Побледневший директор стоял с разинутым ртом перед разговорившимся Эллисом.
— Господин директор, вы сейчас стоите передо мной так, как я целый день выстоял перед тигрицей. Вы тогда обо мне не побеспокоились, прошли мимо. Наводите сами порядок в вашем предприятии.
— Эллис, я прошу вас.
— Вы просите меня?
— Ну конечно, Эллис. Идемте же!
— Ну, если вы меня просите… что ж, я пойду. Пошли.
Эллис вслед за директором большими шагами направился к шатру. Он прикинул, что есть возможность выиграть, и уже представлял себе, как все, кто его ненавидел, еще ниже согнут перед ним спину.
— Но не становитесь мне поперек пути, господин директор, если я сегодня же решу наказать этого мальчишку, который заодно с Рональдом, и не мешайте мне, если я сегодня же поквитаюсь с его тигрицей!
У директора не было времени разбираться в смысле этих слов. Так как Фрэнк Эллис уже много лет, по существу, заправлял всеми делами, то директору казалось, что без него он ничего не может, и он был доволен уже тем, что Эллис готов приступить к делу.
Разыгралась буря, стенки шатра надувались пузырем. На манеже раздавались выстрелы, а зрители вопили в каком-то экстазе, причину которого Эллис понял, только когда они вошли в цирк.
Музыканты играли что-то сумасшедшее. Орущие зрители теснились к манежу. В одной из лож стоял седовласый мужчина, и, будь у него в руках пистолет, он наверняка сейчас стрелял бы в Большого Волка.
На манеже было трое: крепко скрученный лассо Рэд Джим, который извивался как червяк, Матотаупа и Харка. Большой Волк проскользнул с арены навстречу Эллису и директору. Матотаупа и Харка подняли посреди арены на дыбы своих покрытых потом и пылью коней. Оркестр трижды сыграл туш, и, по мнению Эллиса, совершенно своевременно. Отец с сыном опустили коней, подхватили с земли свои ружья и, выстрелив несколько раз в воздух, поскакали к выходу. Стоящие на их пути бросились врассыпную.
И тут прозвучал еще один выстрел, последний. Фрэнк Эллис, нелепо повернувшись, упал. Дакоты исчезли, а падение Эллиса осталось для зрителей незамеченным: Эллис еще не успел выйти на арену.
Оркестр исполнял бодрый марш, который, по-видимому, символизировал освобождение. Представление как будто закончилось, и зрители только некоторое время недоумевали, почему связанный Рэд Джим так долго лежит на арене. Но тут появился Старый Боб, разрезал лассо и принялся распутывать Рэда, приговаривая:
— Ну прямо настоящий рулет! какая тонкая, изумительная работа! — Он кривлялся, обнимал Рэда Джима, вызывая улыбки публики. — Ах, мой сыночек! Мой племянничек! Мой отец! Мой Джим! Ну вот, наконец-то мы и встретились!
Джим отряхивал опилки, и так как на арене никого больше не было, ему пришлось поддержать игру Старого Боба.
Зрители понемногу успокаивались и аплодировали так, как и полагалось после большого представления.
Джим взял за повод своего коня, который оставался рядом с ним, и вместе со Старым Бобом направился к выходу. Он приветливо помахивал рукой и раскланивался, посматривая на пустеющие ряды, где еще то тут, то там вспыхивали аплодисменты. Обе дамы в ложе номер шесть громко хлопали в ладоши, заставив Рэда еще и еще раз раскланяться.
Аплодисменты не умолкали, и Рэд со Старым Бобом снова выходили на манеж и снова кланялись. Ряды пустели.
— Мой дорогой, — сказал клоун Джиму. — Собаки умирают собачьей смертью, так было, так произошло сегодня и так будет всегда.
— Что такое? — удивился Джим. — У тебя в запасе много таких поговорок? — спросил он устало и раздраженно, потому что, несмотря на все аплодисменты, тяжело переживал свое поражение; он рассчитывал, что борьба с индейцами будет для него детской игрой, ведь часто он справлялся и более чем с тремя противниками.
— Много ли у меня таких поговорок? — лепетал Старый Боб, низко кланяясь расходящимся зрителям и прикладывая руку к сердцу. — Не хвали день раньше вечера! Это еще цветочки — ягодки впереди! Как веревочка ни вьется — конец найдется!..
— Ну, с меня довольно.
— Я думаю тоже, что с тебя довольно, — невнятно буркнул Старый Боб, и Джим ничего не разобрал.
Аплодисменты смолкли и оба артиста покинули манеж. Но едва они вышли из шатра, перед ними в полутьме возникли трое. Один схватил поводья, лошади Джима, двое других подхватили с двух сторон самого Джима. Появился еще один человек и направил на него револьвер:
— Сдайте оружие, или я стреляю!
— Что за сумасшествие! — сказал Джим, а Старый Боб тем временем взял у него пистолет и нож.
— Полиция, — сказал мужчина с револьвером, и Джиму пришлось подчиниться и дать надеть на себя наручники.
— Так, значит, ты об этом знал?! — прошипел он Старому Бобу. — Теперь мне понятны твои поговорки.
— Вот и хорошо, — спокойно заметил Старый Боб. — Не надо было стрелять в того, кто заменил мне сына, в Гарри. Этого я тебе никогда не прощу, ты преступник! Но Гарри уже далеко и никогда не вернется. Спокойной ночи!
И Старый Боб ушел. Он поднялся в свой фургон, раскрыл дверь, упал на стул и разрыдался. И так он долго сидел в одиночестве и в темноте. А когда не стало уже больше слез, он вышел из фургона и отправился к своему любимому ослу. Он стал гладить его по спине, говорить, что они всегда будут с ним неразлучны, рассказывать, как они будут работать над новым номером. Разговаривая так со своим ослом, он уже мысленно представлял себе, как он сам нарядится в ослиную шкуру, как он вместе с ослом будет выделывать забавные прыжки, как будет смеяться публика. И хотя его детские глаза оставались печальными, губы его уже тронула улыбка. Распрощавшись с ослом, он отправился спать и был совершенно равнодушен к той суматохе, которая до утра царила в цирке.
