корешками. «А вы знаете, что мне одна дама подарила за глоток воды из стакана?» – я, не видя, угадываю: Вольтер, «История Петра Великого». – «Да». – «По-французски или по-русски?» – «Все равно». Выходим, я вспоминаю стихи Борхеса: «Среди этих книг есть, которые я уже не прочту; От меня уходят время, пространство и Борхес». Думаю: нужно успеть вот так же раздать и свои книги; любит ли НН. Эпиктета? А на лестничной площадке мать и тетка Блока снаряжают двух белых кур в подарок ребятам: нужно только привязать к спинам ярлычки: «Для ребят Нарвской заставы», а там куры сами добегут.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК был похож на штопор концом вверх.
МОЛОДЫЕ переводчицы строем сидели вдоль стен с напряженной собранностью недокормленных хищниц.
МОЩИ. Были две династии сахарозаводчиков, Харитоненко и Терещенко. Харитоненко благодетельствовал городу Сумы, за это его там похоронили на главной площади, как греческого героя-хранителя, и поставили памятник работы Матвеева. После революции памятник убрали, а вместо него поставили Ленина.
МЫ. «Ну, вот уж мы, поляки, начинаем немножечко бить нас, евреев», – писал Ходасевич Садовскому в 1914 г. Будто бы В. Стенич на гражданской войне тоже говорил: «Вот как мы на нас ударим…» А великий князь Константин Павлович в 1831 г.: «Как мои поляки бьют наших русских!»
«МЫ», – пишет в воспоминаниях Ахматова, имея в виду то пространство, в середине которого – Я. «Мы и весь свет», – говорили крот и мышь в сказке Андерсена.
И знает: за окном висит звезда,
Ее отнять у города забыли.
А. Ромм
МЫСЛЬ. «Люди думают, как отцы их думали, а отцы – как деды, а деды – как прадеды, а прадеды, они совсем не думали» (Л. Толстой, по Н. Гусеву).
МЫСЛЬ. «Недозволенной мысли он не скажет, но дозволенную скажет непременно соблазнительным образом» (Лесков).
МЫСЛЬ. «Последние две фразы дописаны при редактировании, чтобы ярче выразить мысль, которой у автора не было» (из редакторского заключения о рукописи).
«МЫСЛЮ – следовательно, сосуществую».
МЫШЬ родила гору, и гора чувствует себя мышью.
Интеллигентский разговор.
– Как вы себе представляете Пушкина, если бы он убил Дантеса, а не Дантес его?
– Представляю по Вл. Соловьеву, ничего лучше не могу придумать.
– Ведь Дантес вряд ли хотел его убивать. Почему он попал ему в живот? Скверная мысль: может быть, целился в пах?
– Исключено: ниже пояса не целились, дуэльный этикет не позволял.
– А если бы попал?
– Очень повредил бы своей репутации.
– Совсем трудно стало представлять себе, что такое честь. Сдержанность: оскорбление от низшего не ощущается оскорблением. В коммунальной квартире так прожить трудно. У Ахматовой было очень дворянское поведение.
– Это она писала: для кого дуэль предрассудок, тот не должен заниматься Пушкиным?
– Да.
– О себе она думала, что понимает дуэль, хотя в ее время дуэли были совсем не те.
– Как Евг. Иванов писал Блоку по поводу секундантства, помните? «Помилуй, что ты затеял: что если, избави Боже, не Боря тебя убьет, а ты Борю, – как ты тогда ему в глаза смотреть будешь? И потом, мне неясны некоторые технические подробности, например: куда девать труп…» Вот это по Соловьеву.
– Отчего Пастернак обратился к Христу?
– А отчего Ахматова стала ощущать себя дворянкой? Когда отступаешь, то уже не разбираешь, что принимать, а что нет.
– Ахматова смолоду верующая.
– Пастернак, вероятно, тоже: бытовая религиозность, елки из «Живаго».
– Нет, у Пастернака сложнее: была память о еврействе.
– А я думаю, просто оттого, что стихи перестали получаться.
– А почему перестали?
– Он не мог отделаться от двух противоестественных желаний: хотел жить и хотел, чтобы мир имел смысл. Второе даже противоестественней.
– Не смог отгородиться от среды: дача была фикцией, все равно варился в общем писательском соку.
– Ему навязывали репутацию лучшего советского поэта, а он долго не решался ее отбросить, только в 37-м.
– Когда он родился? Да в 1890-м, удобно считать. 50 лет перед войной, 55 после войны [ «Это он на собственный возраст примеривает», – сказал потом Ф.], война ослабила гайки режима, мир опять затянул их. О том, как он отзывался на антисемитские гонения и дело врачей, нет ни единого свидетельства, но в самый разгар их он писал «В больнице»: «Какое счастье умирать».
– Не люблю позднего Пастернака [оказалось: никто из собеседников не любит]. Исключения есть: про птичку на суку, «Август», даже «Не спи, не спи, художник». Но вы слышали, как он их читает? Бессмысленно: я ручаюсь, что он не понимал написанного.
– Ну, не понимать самого себя – это единственное неотъемлемое право поэта.
– И сравните, как он живо читал фальстафовскую сцену из «Генриха IV» и сам смеялся.
– Он читал ее мхатовским актерам и очень старался читать по-актерски.
– И потом, любоваться собою ему, вероятно, было совестно, а Шекспиром – нет.
– Я стал понимать Пастернака только на «Спекторском», лет в 16.
– Я тоже, хотя к тому времени и знал наизусть половину «Сестры – жизни», не понимая. «Значенье суета, и слово только шум». А вы?
– Я, пожалуй, на «Темах и вариациях».
– Четыре поэта – Пастернак, Мандельштам, Ахматова и Цветаева – как носители четырех темпераментов: сангвиник, меланхолик, флегматик, холерик. Каждый может выбирать по вкусу. И равнодействующая двух непременно пройдет через третьего.
– А ваше предпочтение?
– Цветаева и Мандельштам.
– Несмотря на Ахматову?
– Цветаева могла бы написать всю Ахматову, а Ахматова Цветаеву не могла бы. Ахматова говорила: «Кто я рядом с Мариной? телка!»
– Ну, это была провокация.
– Да, конечно, опять дворянская сдержанность и т. д..
– Вы слышали его ранние прелюды? Они построены на музыкальных клише.
– Странно: поэтика клише – привилегия Мандельштама.
– Нет: цитата и клише – вещи разные.
– Правда, в музыке он пошел не дальше Скрябина. Харджиев его за это осуждает. Но ведь Скрябин, Шенберг, Стравинский – это как раз и есть три пути музыкального модерна.
– Он и в стихах пишет словами, как нотами, – по музыкальным правилам; а мыслью – по философским правилам. В ранних черновиках так и видишь переходы от конспектов к стихам.
– Напишите об этом!
Собеседниками были И. Бродский, Л. Флейшман и я.
НАД. «Она всегда думает над чем-нибудь, а не о чем-нибудь» (Лесков).
НАЕДИНЕ. О. Седаковой духовник сказал о ее стихах: «Это не всегда можно понять, нужно остаться с собой далеко наедине». А я давно не могу так, получается только близко наедине, а это самое неприятное место – область угрызений совести и пр.
НАОБОРОТ. «В службе не рассуждают, а только исполняют, а вне ее
