Эмма, полузакрыв глаза, таяла в воде, не слишком прислушиваясь к тому, о чем говорит старуха. Та, видимо, была глуховата и вдобавок бормотала невнятно из-за отсутствия зубов, путая франкские, бретонские и скандинавские слова. Теплая вода проникала в поры, смывала грязь, размягчала кожу. Потом Эмму старательно натерли щелоком, затем грубым мылом из сала с древесным углем и, наконец, ополоснув водой, стали натирать розовым маслом. Для этого ей пришлось встать во весь рост, придерживая над головой узел мокрых тяжелых волос, и она поневоле заметила, что на тупых лицах рабынь появилось восхищенное выражение. Рослая скандинавка что-то сказала старухе. Та приблизилась, коснулась мокрой кожи пленницы оценивающе, но и с какой-то злобой. Эмма смутилась.
– Так ты говоришь, что ты невеста Атли? – снова повторила старуха. – Как утверждает Ролло, хорошего рода. Что ж, тогда за тебя придется потребовать много, очень много золота. Гвармунд должен взять за тебя не меньше, чем стоит усадьба с рабами. А если нормандцы заартачатся, то Герику следует оставить тебя себе. Моему мальчику нужен сын.
На этот раз девушка поняла смысл того, что говорила старуха. Глаза ее расширились от ужаса. Но когда та протянула скрюченные пальцы, чтобы попробовать упругость ее груди, резким ударом остановила ее руку, и тотчас старуха с неожиданной силой огрела ее клюкой по плечу.
Эмма, как была, нагая, одним прыжком выскочила из лохани и вырвала у карги клюку. Рабыни в ужасе завизжали, разбегаясь во все стороны. Эмма уже замахнулась было для удара, но внезапно обнаружила у самого горла нож здоровенной скандинавки. Та вырвала из ее рук палку и сильным ударом сбила ее на пол.
Старуха невозмутимо наблюдала за происходящим. Приняв клюку, она проговорила:
– Будет толк. У таких непременно должны рождаться сыновья.
– Кто она такая? – спросила Эмма у растиравших ее рабынь, когда старуха, стуча посохом, удалилась. Испуганная молоденькая рабыня – почти девочка, но уже с явственно круглящимся под дерюжным платьем животом – заморгала, глядя на Эмму с не меньшим испугом, чем на стоявшую в углу здоровенную скандинавку. Но та ответила на хорошем франкском:
– Это фру Хревна, королева, жена благородного конунга Гвармунда и мать ярла Герика.
– Королева, – хмыкнула Эмма вполголоса и спросила: – А где сейчас ярл Ролло?
– Отдыхает.
– Ну так передай ему, что мне необходимо с ним поговорить.
Ей необходимо было сообщить ему, что замыслила эта карга в отношении ее, Эммы, и своего сына. Однако независимо от того, передала скандинавка ее слова или нет, Ролло не появился ни в этот день, ни в последующие. Эмма вскоре поняла, что ее бдительно стерегут – за дверью все время стоял кто-либо из воинов-датчан. Ее хорошо кормили, каждый день давали теплую воду для мытья, одели в хорошую одежду, рабыни холили ее, умащивая кожу душистыми притираниями, расчесывали волосы щеткой из конского волоса, так что они стали блестеть, словно только что отполированная медь.
Старая Хревна каждый день поднималась к ней в башню, один раз даже вместе со своим сухоруким мужем, и они о чем-то подолгу беседовали на своем языке, разглядывая девушку. Эмма вновь высказала просьбу о встрече с Ролло, но они никак не реагировали на ее слова. Герик, слава Богу, не показывался, зато почти ежедневно присылал ей дорогие подарки – ларец слоновой кости с гребнями, мешочек с душистыми притираниями, золотую фибулу в виде драконьей головы. Эмму серьезно беспокоили эти дары, и она всячески пыталась от них отказаться, но, похоже, с ее мнением тут никто не намеревался считаться. Ролло же совершенно позабыл о ней. Эмма нередко видела его в окно – то он возился в кузне, то среди шумной толпы данов смирял буйного жеребца, то попросту сидел с Гериком на ступенях, попивая брагу и слушая, что ему толкует датский ярл. С Гериком он вел себя как с ближайшим другом. Эмма видела, как они отправляются на охоту, как весело и шумно возвращаются с добычей. В отличие от Герика, Ролло даже не глядел в сторону ее окон.
В один из дней Герик, будучи в приподнятом настроении, с отрядом викингов покинул усадьбу. Возвратились они лишь на другой день, а за ними следовал обоз с награбленным добром. Старый Гвармунд лично осмотрел поклажу и остался доволен, выдернув из тюка для своей старухи расшитое золотом тонкое покрывало с длинной блестящей бахромой. Герик сам руководил разгрузкой, и Эмма слышала сверху, как викинги повторяют: «Орлеан, Орлеан». Внезапно она увидела стоявшего в стороне Ролло, который внимательно глядел на нее. Эмма обрадовалась и сделала ему жест, как бы приглашая ярла подняться к ней, но он молча отвернулся и стал разглядывать оружие, которым была завалена одна из повозок.
– Чтоб тебе пропасть, язычник, – выругалась Эмма. – Из-за тебя я здесь, из-за тебя все мои беды, а тебе и дела нет до этого. Надеюсь, я доживу до того дня, когда тебя сгложет проказа!
Вечером в усадьбе было шумно. Повсюду пылали костры и веселились викинги. Эмма, понаблюдав немного из окна, решила было укладываться спать, однако дверь ее покоя неожиданно распахнулась, и на пороге показался Герик.
Эмма отпрянула, прижалась к стене. От страха закружилась голова.
Герик Злой был явно пьян. Он нетвердо стоял на ногах, глаза его возбужденно блестели. Датский ярл был одет в лиловый шелк, на его шее покачивалась тяжелая золотая гривна. В руках его блестели еще какие-то золотые украшения.
– Как ты хороша в нашей одежде, Эмма Анжуйская, – пробормотал он, медленно приближаясь к ней. Герик улыбался, но из-за шрама улыбка его сейчас скова походила на волчий оскал.
Словно сквозь туман, Эмма видела, как он приблизился, швырнул принесенные украшения на ложе, а затем, схватив один из браслетов, надел ей на руку. Взгляд его был полубезумен, но полон веселья.
– Это все тебе, для тебя…
Позвякивая золотом, он выбрал массивное ожерелье из спаянных вместе чеканных сверкающих медальонов, набросил на ее шею, провел по нему кончиками пальцев и вдруг негромко зарычал, с силой сжав ее грудь. Совсем рядом она видела его багровое, покрытое каплями пота лицо, оскаленные зубы, и вдруг все ее существо охватил безумный ужас, ей показалось, что кошмар насилия готов повториться. Болезненно вскрикнув, Эмма рухнула на ложе, корчась в судорогах, и милосердная тьма беспамятства поглотила ее.
Герик недоуменно взглянул на девушку и потрогал ее носком башмака. Видя, что Эмма не приходит в себя, он поднял ее и, перебросив бесчувственное тело через плечо, понес к выходу.
Когда он с Эммой на плече вступил в пиршественный зал, Ролло было рванулся, но затем заставил себя оставаться на месте. Герик прошел мимо него к длинным поперечным скамьям, за которыми сидели женщины, швырнул девушку на стол, точно мертвую дичь, и что-то проговорил. Те тотчас принялись приводить ее в чувство, Герик же направился к высокому месту за одним из длинных столов, где восседали его отец и, как почетный пленник, Ролло.
