— Думаете, меня это может испугать?
— Нет. Что вы. Конечно нет. — Он поднял руки в притворном жесте мира. — Всем нам известна ваша смелость.
— Тогда не вижу смысла продолжать разговор, — сказал я, вставая из-за стола.
— Но также всем известен ваш здравый смысл и то, что вы не любите, когда погибают невинные люди. Если вы будете упрямиться, господину колдуну, к нашему обоюдному сожалению, придется выполнять задание господина силой. Разумеется, эти действия не останутся без свидетелей. Ваш друг, страж, будет в курсе, а свидетели в таких делах никому не нужны.
— Я убью и его и малолетнего щенка, — без всякой злобы сказал Вальтер, и было видно, что он не лжет.
Убьет и не поморщится.
— У вас есть выбор, Людвиг. — Законник посмотрел на свои ладони. — Уйти сейчас вместе с нами, не поднимая шума, и тогда мальчик и старик будут жить. Или же начать упрямиться, и последствия этого будут очень неприятны…
Он с «огорчением» вздохнул.
— Что вы изучаете? — спросил я у него.
— Увлекаюсь хиромантией на досуге. Смотрю на свою линию жизни. Так каков ваш ответ? Уезжаем, или вы будете упорствовать?
— Какие у меня гарантии, что моих друзей не тронут?
— Слово колдуна, — сказал Вальтер.
Я усмехнулся, и он, правильно расценив мое недоверие, достал из кармана гвоздь, проколол большой палец, провел линию на столе, четко проговорив:
— Даю слово, что твоих друзей не тронут, они смогут ехать, куда пожелают, когда им это будет угодно. Клянусь в этом моей колдовской силой.
Кровавая линия на столе растаяла, и я, понимая, что меня приперли к стенке, сухо сказал:
— Хорошо, господа. Прокатимся, раз маркграф так этого хочет. Что касается вас, неизвестный господин-хиромант, то ваша линия жизни, бесспорно, лжет.
— Вы так считаете?
— Скажу даже больше, у меня есть предположение, что вы вряд ли дотянете до следующего утра.
Эскорт у меня оказался почетным, хотя и немногочисленным. Кроме законника и колдуна со мной отправились в дорогу еще пятеро. Не скажу, что они выглядели головорезами, но иллюзий на их счет я не испытывал — все понюхали пороха и крови в достаточных количествах для того, чтобы я проявлял осторожность. Их выправка, то, как они управлялись с лошадьми и как общались друг с другом, наводили меня на мысль, что эти люди не один год провели в армии. Маркграф собрал для меня хорошо сработанную команду сторожевых псов. По именам они друг к другу не обращались, да и вообще преимущественно молчали, так что я стал называть их для себя Первым, Вторым, Третьим, Четвертым и Пятым.
Они тут же взяли надо мной опекунство, двигаясь по обе стороны от моего коня, когда это позволяла дорога, и каждый час меняясь. Для них я был кроликом, которого надо довезти в целости и сохранности, и если он не собирается бежать и не думает кусать собак, им до него нет никакого дела.
Кролик планировал бежать и кусаться, но несколько позже, когда постоялый двор, где остались Иосиф с мальчиком, будет уже далеко. У меня отобрали пистолет, арбалет, палаш и мой кинжал, так что я был абсолютно беззащитен перед судьбою, если не считать кулаков. Мне связали руки, дабы я не надумал устраивать глупости в самый неподходящий для этого момент. Узду моего коня взял Четвертый, молчаливый небритый мужик лет сорока. Так что я путешествовал исключительно в качестве пассажира.
Ни Проповедника, ни Пугала со мной рядом не было. Не знаю, как они почувствовали ситуацию, но никто из них не стал показываться на глаза законнику, которому хватило бы совсем немного времени, чтобы понять, что они со мной. Возможно, старина Пугало и избежал бы проблем, но вот Проповедник точно бы схлопотал неприятности, как свидетель, способный кое-что рассказать другим стражам. Мне оставалось лишь надеяться, что он так и поступит — предупредит кого-нибудь, во что я вляпался. Старый пеликан сейчас бы обязательно сказал, что висельник на перекрестке все же принес мне беду и, пожалуй, я бы не стал с ним спорить.
Мороз спал, погода была ясной, а дорога на удивление торной. Мы все дальше продвигались на юг, к границе При, и на меня большую часть времени никто не обращал внимания. Лишь на остановках, в теплых постоялых дворах, за трапезой мне развязывали руки и сажали между двумя крепкими головорезами, да еще когда неохотно водили за сарай по нужде. В первую мою такую просьбу Второй взвел арбалет и без экивоков сказал:
— Прострелю ногу, если начнешь дурить.
Я не сомневался, что он так и поступит, так что был паинькой, но успокоить их мне не удалось. Я знал, и они знали, что рано или поздно у всех нас возникнут проблемы.
К вечеру небо затянуло, начал сыпать снег, мелкий и колючий. Пока еще не опасный, но, судя по всему, до хорошей метели оставались считанные часы.
— Вы не хотите рассказать о Солезино, страж? — в очередной раз спросил у меня законник.
— К чему такой интерес? Я, действительно, не понимаю.
Он несколько секунд испытующе смотрел на меня, затем сказал:
— Орден считает, что в распространении юстирского пота виновато Братство. Мы хотим знать, как вы это сделали.
— Ваши слова звучат абсурдно.
— Двадцать из тридцати высших жрецов нашего Ордена собрались на ежегодное совещание в Солезино. И именно в это время случился мор, тогда, когда, образно выражаясь, почти все яйца лежали в одной корзине. Сильный удар по тем, кто не дает вашему брату нарушать законы.
Я вспомнил перламутровую душу, разносящую мор, и сказал:
— Мне кажется, что у вас, в Ордене, собрались еще большие параноики, чем в Арденау. Надеюсь, землетрясение вы тоже записали на наш счет?
— Есть колдуны, которые способны вызвать дрожь земли.
— Вы не были в Солезино. То, что там произошло, способны сотворить лишь ангелы Господни или сам Всевышний. У колдунов кишка тонка. Если не верите — спросите у господина Вальтера.
— Уже спрашивал. Он придерживается вашего мнения.
— Вот видите, кто-то еще может размышлять здраво. Этот разговор встревожил меня. Вызов искусственного землетрясения, конечно, сущая чушь, но вот душа… У меня возникли некоторые сомнения, впрочем, тут же отброшенные, как безумные. Нас с Шуко эта тварь едва не размазала по мостовым Солезино, а Пауль с Рози не смогли пережить встречу с ней. И не скажу, что мы — самые слабые в Братстве. Ни одному нашему магистру не придет в голову выпустить на свободу подобную гадину.
К вечеру, когда снег усилился, а Тринский тракт разделился на две дороги, законник покинул наш отряд, о чем-то поговорив с колдуном. Мне он сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
