Столь быстрая разработка совершенно новой и весьма критической по отношению к общепринятому парламентаризму политической теории представляется невозможной без соответствующего интеллектуального окружения, в котором Моска мог сформироваться как оригинальный мыслитель. Биография Моски проливает свет на особенности этого окружения: известно, что в палермский университет он поступал вместе со своим другом Витторио Орландо[554], будущим премьер-министром Италии [Martinelli, 2009]. Сам Моска в 1887-м получил должность секретаря в сицилийском парламенте, а в 1888 году переехал в Рим уже в качестве личного секретаря маркиза ди Рудини — того самого ди Рудини, который с 1886 года являлся лидером «правых» в итальянском парламенте (а позднее побывал и премьер-министром). Учитывая, что ди Рудини также был родом из Палермо, избирался в итальянский парламент именно по этому округу, а после его смерти в 1908 году соответствующее место в парламенте фактически унаследовал Моска, можно предположить, что Моска с юношеских лет был вхож в высшие круги итальянского политического класса[555].
Что же счел нужным сообщить миру молодой, но, несомненно, талантливый итальянский ученый? Прежде всего, сам факт существования политического класса:
Среди неизменных явлений и тенденций, проявляющихся во всех политических организмах, одно становится очевидно даже при самом поверхностном взгляде. Во всех обществах (начиная со слаборазвитых или с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее развитых и могущественных) существуют два класса людей — класс правящих и класс управляемых…
В реальной жизни мы все признаем существование этого правящего класса (или политического классаы[556], как уже предпочли ранее определить его). Мы все знаем, что в нашей собственной стране, как бы то ни было, управление общественными делами находится в руках меньшинства влиятельных людей, с управлением которых, осознанно или нет, считается большинство. Мы знаем, что то же самое происходит и в соседних странах, и нам следовало бы помнить об этом, пытаясь воспринимать окружающий мир организованным иначе — как мир, в котором все люди были бы напрямую подчинены отдельной личности без отношения превосходства или субординации, или мир, в котором все люди в равной степени участвовали бы в политической жизни [Моска, 1994, с. 187].
В этой отточенной к 1939 году формулировке и заключается революционное открытие, которое Моска попытался донести до своих современников. Власть в любом обществе принадлежит не отдельным монархам и не всему народу; наиболее значимые решения готовятся и принимаются хотя и небольшой по численности, но группой людей, составляющих правящее меньшинство. Вот почему предыдущие теории общественного устройства, основанные на аристотелевской классификации форм власти (монархия — олигархия — республика), мало применимы на практике:
Режим в монархической Италии ближе режиму в республиканской Франции, нежели к режиму в Англии, тоже монархии; существуют также серьезные различия между политическими организациями Соединенных Штатов и Франции, хотя обе страны являются республиками [Моска, 1994, с. 188].
Практически полезной будет лишь та социальная теория, которая вместо «политических организаций», создаваемых правящими классами, начнет наконец изучать сами правящие классы:
Ключ ко многим великим тайнам истории, точное знание первопричин, детерминирующих расцвет или упадок великих человеческих цивилизаций, нужно искать прежде всего, изучая правящие классы… Только при таком условии история сможет каким-то образом стать учительницей жизни и сможет преподать уроки тем, кто управляет судьбами наций [Рахшмир, 2001, с. 25].
Читатель. Отлично, я в предвкушении! Надеюсь, Моска хоть что-нибудь рассказал о правящем классе, к которому сам принадлежал? Целых три знакомых премьер-министра — было у кого разузнать подробности!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Теоретик. У меня создается впечатление, что вы нарочно иронизируете. Прочитав уже не одну сотню страниц нашей книги, нельзя быть настолько наивным. Три знакомых премьер-министра — это прежде всего признак умения держать язык за зубами, необходимейшего из умений человека Власти. Моска написал тысячи страниц о самых разных правящих классах, начиная с древних евреев и заканчивая «российской буржуазией»[557], но ни словом не обмолвился о конкретных людях, составлявших, к примеру, правящий класс Италии:
[Моска] просто повторяет, что правящий класс составляет меньшинство, но он не идет и не хочет идти дальше неопределенной отсылки на это «меньшинство», например такой: «эти немногие дюжины людей, которые стоят у рычагов государственной машины»… или такой: «…группа, которая, в зависимости от обстоятельств, может включать две или три дюжины, или даже сотню людей» [Bobbio, 1962, p. 8].
Практик. Что характерно, не один он такой. Более того, практически все так называемые «воспоминания» о крупных политиках на самом деле пересказ легенд и сплетен. Реальные участники важных политических событий рассказывают о чем угодно, только не о них.
Теоретик. Моска описывает правящее меньшинство как теоретический объект, основные особенности которого одинаковы во все времена и у всех народов (что позволяет избегать излишней конкретики). В качестве источника власти, позволяющего меньшинству навязывать свою волю большинству, он выделяет организованность[558]:
В действительности суверенная власть организованного меньшинства над неорганизованным большинством неизбежна. Власть всякого меньшинства непреодолима для любого представителя большинства, который противостоит тотальности организованного меньшинства. В то же время меньшинство организованно именно потому, что оно меньшинство. Сто человек, действуя согласованно, с общим пониманием дела, победят тысячу несогласных друг с другом людей, которые общаются только один на один [Моска, 1994, с. 189].
Но почему меньшинство (сотня людей) может организоваться, а большинство (тысяча, не говоря уже о миллионах) — нет? Моска вплотную подходит к еще одному открытию:
Можно согласиться с тем, что в борьбе между двумя обществами (caeter’s paribus) должно побеждать то, в котором его представители в целом будут обладать более сильным нравственным чувством и, следовательно, будут более едиными, проявят большее взаимное доверие, окажутся более способными на самопожертвование[559]. Но это исключение не спасает, а напротив, ведет к разрушению всей эволюционистской концепции, ибо, если в некотором обществе общий уровень нравственности оказывается выше, то вовсе не оттого, что выживают наиболее приспособленные. Более высокий уровень общественной морали невозможно объяснить ничем, кроме хорошей организации самого общества, которая складывается исторически [Моска, 1995, с. 135].
Для поддержания высокого уровня организации требуется соответствующий «уровень нравственности» (способности подчинять и подчиняться), присутствующий далеко не у каждого индивида. Меньшинство правит не только потому, что меньшему числу людей легче организоваться (пока миллион человек договорятся между собой, вечность кончится), оно правит еще и потому, что составляющие его люди умеют организовываться. Однако сформулировав эту мысль практически в явном виде, Моска останавливается[560] и поворачивает назад, к более традиционным критериям членства в правящем классе (таким как военная доблесть, богатство, место в религиозной или бюрократической иерархии и, конечно же, знатность происхождения). Тем самым он успешно обосновывает малую численность правящего класса (герои и богачи всегда наперечет), а вместе с ней и центральный пункт своей теории: правит всегда меньшинство, а следовательно, рационально мыслящий человек не должен воспринимать его правление как нечто несправедливое.
