Речь идет о революции, которая есть феномен мировой истории, возможна в любой стране и вовсе не являет собой некое "русское изобретение" (газета "День", 1990, ноябрь).
* * *
То представление о революции, которое изложено в приведенном, опубликованном уже почти десятилетие назад сочинении, сложилось в моем сознании намного раньше, но я долго не имел возможности выразить его в печати. Вместе с тем, как уже сказано, в свое время, в начале 1960-х годов, узнав (прежде всего из бесед с М. М. Бахтиным) многое из того, о чем стали говорить публично только в 1990-х годах, я пережил период (правда, не очень долгий) полнейшего "отрицания" Революции - то есть всего происходившего в стране после 1917 года.
Теперь я понимаю, что эта "стадия" отрицания была по-своему оправданной или даже необходимой. Ведь и сама Революция являлась, в сущности, отрицанием всей предшествующей истории России,- кроме тех ее событий и явлений, которые можно было истолковать как ее, Революции, "подготовку" и предвестие; в целом же дореволюционное историческое бытие страны было объявлено "проклятым прошлым" или, "в лучшем случае",предысторией, а история-де началась с Октября...
Напомню, что в 1931 году Сталин, в котором сегодня многие готовы видеть прирожденного патриота, заявил на страницах "Правды": "История России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били... Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны" и т. д.15
В начале XVII века шведская и польско-литовская армии действительно нанесли России целый ряд тяжких ударов, но, судя по итогам, наше противоборство с этими врагами - одна из замечательных и даже способных удивить страниц отечественной истории. Дело в том, что из-за длительного засилья всякого рода антипатриотических тенденций преобладающее большинство современных русских людей не имеют сколько-нибудь ясного представления об исторической реальности начала XVII века,- в частности, о самих напавших на Россию Польше и Швеции тех времен: обе они принадлежали тогда к наиболее сильным и воинственным государствам Европы. "Речь Посполита", в которой в 1569 году объединились Польское Королевство и Великое княжество Литовское, простиралась от Балтийского и почти до Черного моря, а с запада на восток от Одера до Днепра, и ее население почти в два раза превышало тогдашнее население России. А шведское королевство занимало тогда преобладающую часть Скандинавского полуострова и Прибалтики, и его армия была одной из самых мощных в тогдашней Европе (что перестало иметь место только после Полтавской битвы 1709 года). Тем не менее Россия в 1600-1610-х годах в конечном счете смогла отразить агрессию обеих стремившихся покорить ее западных держав, и процитированные сталинские слова поистине нелепы.
Впрочем, Иосиф Виссарионович в данном случае присоединился к господствующей фальсификации "истории старой России", которую, мол, только "непрерывно были".
Единственное, пожалуй, нападение на Россию, которое все-таки никак невозможно было преподнести в этом духе - Отечественная война 1812 года. Но смысл победы над общеевропейской наполеоновской империей толковался в том же 1931 году следующим образом (цитирую статьи из Малой Советской энциклопедии, написанные вскоре возведенной в "профессора" М. В. Нечкиной):
"..."Отечественная"* война, русское националистическое название войны, происшедшей в 1812... вооруженные чем попало крестьяне, защищая от французов свое имущество, легко справлялись с разрозненными французскими отрядами... вся война получила название "Отечественной": дело тут было не в подъеме "патриотического" духа, но в защите крестьянами своего имущества.. Наполеон был вынужден покинуть Россию. Далее война... велась уже вне пределов Российской империи под громким лозунгом "освобождения" Европы из-под "ига Наполеона". Окончательная победа над последним явилась началом жесточайшей всеевропейской реакции..."16
Могут возразить, что такого рода "толкования" войны 1812 года давно еще до начала "второй" Отечественной войны - отброшены, и это действительно так. Но было бы попросту абсурдным, если бы в канун и во время нового глобального нашествия на страну с Запада "историки" продолжали бы твердить нечто подобное. И Сталин в 1941-м, уже, вероятно, не помня свои сказанные десятью годами ранее слова о том, что "старую Россию-де" непрерывно "били польско-литовские паны", обращался к воинам: "Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков",- в том числе "Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского..."
Да, война закономерно заставила воскресить героические страницы отечественной истории. Но очень многое и имеющее первостепенную ценность оставалось или полностью забытым, или по меньшей мере тенденциозно искаженным; так, например, великие творения отечественной литературы издавались, хотя и в урезанном виде**, и, начиная с середины 1930-х, никто не отрицал их высшую ценность. Но в них постоянно пытались усматривать прежде всего и главным образом "беспощадную критику" дореволюционной России,- невзирая на то, что едва ли в какой-либо другой литературе мира в ХIХ веке имеется такое богатство истинно прекрасных образов людей и самого человеческого бытия, какое воплотилось в творчестве Пушкина и Тютчева, Кольцова и Лермонтова, Тургенева и Фета, Островского и Лескова, Толстого и - даже - Достоевского (правда, глубоко специфических - трагедийных образов).
Но гораздо существеннее другое. Революция целиком и полностью отвергла отечественную мысль*,- исключая тех ее представителей, которые подвергали российское бытие радикальной критике и так или иначе "готовили" Революцию (декабристы, Белинский, Чернышевский и др.). Наиболее глубокие мыслители, раскрывавшие истинный смысл отечественной истории и культуры,- Иван Киреевский, Аполлон Григорьев, Николай Данилевский, Константин Леонтьев, Николай Страхов, Владимир Соловьев, Николай Федоров, Василий Розанов и многие другие,- в течение долгого времени находилась в полном забвении; следует добавить, что без их наследия, нераздельно связанного с вершинами русской литературой (в частности, многие из перечисленных мыслителей были ближайшими собеседниками и подчас даже "наставниками" великих писателей) невозможно во всей полноте и глубине понять эту литературу.
После 1917 года люди, развивавшие традиции названных мыслителей, либо были погублены - Павел Флоренский, Александр Чаянов, Николай Кондратьев,либо их выслали из страны (некоторые из них сами вынужденно эмигрировали) Лев Карсавин, Николай Бердяев, Семен Франк, Сергей Булгаков, Питирим Сорокин,- либо подвергались гонениям и почти не имели возможность публиковать своим сочинения,- Михаил Бахтин и Алексей Лосев...
И это, конечно, только одна сторона дела: Революция отвергла не только самосознание России, но и то ее бытие, которым и было порождено это самосознание.
Разумеется, в послереволюционное время в стране оставались люди, которые не отринули то, чем они жили до 1917 года, но, во-первых, они, в сущности, не имели возможности передавать свое достояние новым поколениям (это вело к обвинению в "антисоветской пропаганде"), а во-вторых, постепенно уходили из жизни: так, к 1956 году из каждых 12 человек населения страны только 1 был старше 60 лет (то есть ему было больше 20 лет в 1917 году); а таких мужчин имелось в 1956-м еще меньшая доля - 1 из 15. К тому же очень многие из этих людей за послереволюционные четыре десятилетия поддались тотальному "отрицанию" прежней России...
"Разрыв" с дореволюционным прошлым только усилился в хрущевское время с его "левизной", и это имело поистине роковые последствия. Выше говорилось о том, что и Французская революция была тотальным отрицанием предшествующей истории (в частности, уничтожение Церкви имело тогда, пожалуй, более беспощадный характер, чем в России). Она отменила даже сам календарь: летоисчисление велось теперь не с Рождества Христова, а с 1789, объявленного "I-м годом" (позднее, после свержения короля, "I-м" стали считать 1792-ой); новые, "революционные" имена получили и месяцы (в СССР дело до этого не дошло; ограничились тем, что в календарях наряду с обозначением "традиционного" года указывался такой-то по счету "год революции"). Так что разрыв с прошлым был самый радикальный.
Но, в отличие от нашей революции, Французская сравнительно быстро завершилась, как известно, реставрацией 1814 года (то есть ровно через четверть века): на престол взошел родной брат казненного в 1793 году короля, вернулись в страну эмигранты и изгнанники, обрела прежний статус Церковь и т. п.
Все это, конечно, не могло возвратить страну к ее дореволюционному состоянию: слишком кардинальными были перемены, и уже в 1830 году "маятник" истории двинулся "влево" - в Париже вспыхнул бунт, который как бы "уравновесил" реставрацию и революцию. И в свете этого сам начавшийся в 1814 году период реставрации во Франции предстает, в сущности, как восстановление связи времен, преодоление того тотального "отрицания" предшествующего исторического бытия (и сознания) страны, которое началось в 1789 году.
