Читаем без скачивания Кунсткамера аномалий - Игорь Винокуров

Оно так и случилось… но не оправдались его надежды на мирную ночь. Полночь ещё не успела пробить, как ему уже привиделся необычайный, угрожающий сон.

Ему казалось, что он находится в богатом помещичьем доме, которого он был хозяином. Он недавно купил и дом этот, и все прилегавшее к нему имение. И все ему думается: «Хорошо, теперь хорошо, а быть худу!» Возле него вертится маленький человечек, его управляющий; он все смеётся, кланяется и хочет показатъ Аратову, как у него в доме и имении все отлично устроено. «Пожалуйте, пожалуйте, – твердит он, хихикая при каждом слове, – посмотрите, как у вас все благополучно! Вот лошади… экие чудесные лошади!» И Аратов видит ряд громадных лошадей. Они стоят к нему задом, в стойлах; гривы и хвосты у них удивительные… Но как только Аратов проходит мимо, головы лошадей поворачиваются к нему – и скверно скалят зубы. «Хорошо… – думает Аратов, – а быть худу!» – «Пожалуйте, пожалуйте, – опять твердит Управляющий, – пожалуйте в сад: посмотрите, какие у вас чудесные яблоки». Яблоки точно чудесные, красные, круглые; но как только Аратов взглядывает на них, они морщатся ч падают… «Быть худу», – думает он. «А вот и озеро, – лепечет управляющий, – какое оно синее да гладкое! Вот и лодочка золотая… Угодно на ней прокатиться?… она сама поплывёт». – «Не сяду! – думает Аратов, – быть худу!» – и всё-таки садится в лодочку. На дне лежит, скорчившись, какое-то маленькое существо, похожее на обезьяну; оно держит в лапе склянку с тёмной жидкостью. «Не извольте беспокоиться, – кричит с берегу управляющий… Это ничего! Это смерть! Счастливого пути!» Лодка быстро мчится, но вдруг налетает вихрь, не вроде вчерашнего, бесшумного, мягкого – нет: чёрный, страшный, воющий вихрь! Все мешается кругом – и среди крутящейся мглы Аратов видит Клару в театральном костюме: она подносит склянку к губам, слышатся отдалённые: «Браво! браво!» – и чей-то грубый голос кричит Аратову на ухо: «А! ты думал, это все комедией кончится? Нет, это трагедия! Трагедия!»

Весь трепеща, проснулся Аратов. В комнате не темно… Откуда-то льётся слабый свет и печально и неподвижно освещает все предметы. Аратов не отдаёт себе отчёта, откуда льётся этот свет… Он чувствует одно: Клара здесь, в этой комнате… он ощущает её присутствие… он опять и навсегда в се власти! Из губ его исторгается крик: – Клара, ты здесь?

«Да!» – раздаётся явственно среди неподвижно освещённой комнаты.

Аратов беззвучно повторяет свой вопрос…

«Да!» – слышится снова.

«Так я хочу тебя видеть!» – вскрикивает он и соскакивает с постели.

Несколько мгновений простоял он на одном месте, попирая голыми ногами холодный пол. Взоры его блуждалг «Где же? где?» – шептали его губы… Ничего не видать, не слыхать… Он осмотрелся – и заметал, что слабый свет, наполнявший комнату, происходил от ночника, заслонённого листом бумаги и поставленного в углу, вероятно, Платошей, в то время как он спал. Он даже почувствовал запах ладана… тоже, вероятно, дело её рук. Он поспешно оделся. Оставаться в постели, спать – было немыслимо. Потом он остановился посреди комнаты и скрестил руки. Ощущение присутствия Клары было в нём сильнее чем когда-либо. И вот он заговорил не громким голосом, но с торжественной медленностью, как произносят заклинания.

«Клара, – так начал он, – если ты точно здесь, если ты меня видишь, если ты меня слышишь – явись!… Если эта власть, которую я чувствую над собою, – точно твоя власть – явись! Если ты понимаешь, как горько я раскаиваюсь в том, что не понял, что оттолкнул тебя, – явись! Если то, что я дышал – точно твой голос; если чувство, которое овладело мною, – любовь; если ты теперь уверена, что я люблю тебя, тот, который до сих пор и не любил и не знал ни одной женщины; если ты знаешь, что я после твоей смерти полюбил тебя страстно, неотразимо, если ты не хочешь, чтобы я сошёл с ума, – явись, Клара!»

Аратов ещё не успел произнести это последнее слово, как вдруг почувствовал, что кто-то быстро подошёл к нему, сзади – как тогда, на бульваре – и положил ему руку на плечо. Он обернулся – и никого не увидел. Но то ощущение её присутствия стало таким явственным, таким несомненным, что он опять торопливо оглянулся…

Что это? На его кресле, в двух шагах от него, садит женщина, вся в чёрном. Голова отклонена в сторону, как в стереоскопе… Это она! Это Клара! Но какое строгое, какое унылое лицо!

Аратов тихо опустился на колени. Да; он был прав тогда: ни испуга, ни радости не было в нём – ни даже удивления… Даже сердце его стало тише биться. Одно в нём было сознание, одно чувство: «А, наконец! наконец!»

«Клара, – заговорил он слабым, но ровным голосом, – отчего ты не смотришь на меня? Я знаю, что это ты… но ведь я могу подумать, что моё воображение создало образ, подобный тому… (Он указал рукою в направлении стереоскопа.) Докажи мне, что это ты… обернись ко мне, посмотри на меня, Клара!»

Рука Клары медленно приподнялась… и упала снова.

«Клара! Клара! обернись ко мне!»

И голова Клары тихо повернулась, опущенные веки раскрылись, и тёмные зрачки её глаз вперились в Аратова.

Он подался немного назад – и произнёс одно протяжное, трепетное: – А!

Клара пристально смотрела на него… но её глаза, её черты сохраняли прежнее задумчиво-строгое, почти недовольное выражение. С этим именно выражением на лице явилась она на эстраду в день литературного утра – прежде чем увидала 1 Аратова. И так же, как в тот раз, она вдруг покраснела, лицо оживилось, вспыхнул взор – и радостная, торжествующая улыбка раскрыла её губы…

«Я прощён! – воскликнул Аратов. – Ты победила… Возьми же меня! Ведь я твой – и ты моя!»

Он ринулся к ней, он хотел поцеловать эти улыбающиеся, эти торжествующие губы – и он поцеловал их, он почувствовал их горячее прикосновение, он почувствовал даже влажный холодок её зубов – и восторженный крик огласил полутёмную комнату.

Вбежавшая Платонида Ивановна нашла его в обмороке. Он стоял на коленях; голова его лежала на кресле; протянутые вперёд руки бессильно свисли; бледное лицо дышало упоением безмерного счастия. Платонида Ивановна так и упала возле него, обняла его стан, залепетала:

«Яша! Яшенька! Яшененочека!» – пыталась приподнять его своими костлявыми руками… он не шевелился. Тогда Платонида Ивановна принялась кричать не своим голосом. Вбежала служанка. Вдвоём они кое-как его подняли, усадили, начали прыскать в него водою – да ещё с образа…

Он пришёл в себя. Но на расспросы тётки он только улыбался – да с таким блаженным видом, что она ещё пуще перетревожилась – и то его крестила, то себя… Аратов наконец отвёл её руку и все с тем же блаженным выраженьем на лице промолвил:

«Да, Платоша, что с вами?»

«С тобой-то что, Яшенька?»

«Со мной? Я счастлив… счастлив, Платоша… вот что со мной. А теперь я желаю лечь да спать», – он хотел было приподняться – но такую почувствовал в ногах, да и во всём теле, слабость, что без помощи тётки да служанки не был бы в состоянии раздеться – и лечь в постель. Зато он заснул очень скоро, сохраняя на лице все то же блаженно-восторженное выражение. Только лицо его было очень бледно. Когда на следующее утро Платонида Ивановна вошла к нему – он находился все в том же положении… но слабость не прошла – и он даже предпочёл остаться в постели. Бледность его лица особенно не понравилась Платониде Ивановне. «Что это, Господи! – думалось ей, – кровинки в лице нет, от бульона отказывается, лежит да посмеивается – и все уверяет, что здоровёхонек!» Он отказался и от завтрака. «Что же это ты, Яша? – спрашивала она его, – так весь день и намерен пролежать?» – «А хоть бы и так?» – ответил ласково Аратов. Самая эта ласковость опять-таки не понравилась Платониде Ивановне. Аратов имел вид человека, который узнал великую, для него очень приятную тайну – и ревниво держит и хранит её про себя. Он дожидался ночи – не то что с нетерпеньем, а с любопытством. «Что же далее? – спрашивал он себя, – что будет?» Изумляться, недоумевать он перестал; он не сомневался в том, что вступил в сообщение с Кларой; что они любят друг друга… И в этом он не сомневался. Только… что же может выйти из такой любви? Вспоминал он тот поцелуй… и чудный холод быстро и сладко пробегал по всем его членам. «Таким поцелуем, – думалось ему, – и Ромео и Джульетта не менялись! Но в другой раз я лучше выдержу… Но как же дальше? Ведь вместе жить нам нельзя же? Стало быть, мне придётся умереть, чтобы быть вместе с нею? Не за этим ли она приходила – и не так ли она хочет меня взять? Ну так что же? Умереть – так умереть. Смерть теперь не страшит меня нисколько. Уничтожить она меня ведь не может? Напротив, только так и там я буду счастлив… как не был счастлив в жизни! О, этот поцелуй!».

Платонида Ивановна то и дело заходила к Аратову в комнату; не беспокоила его вопросами – только взглядывала на него, шептала, вздыхала – и уходила опять. Но вот он отказался и от обеда… Это было уже из рук вон плохо. Старушка отправилась за своим знакомым участковым лекарем, в которого она верила только потому, что человек он был непьющий и женился на немке. Аратов удивился, когда она привела его к нему; Платонида Ивановна так настойчиво стала просить своего Яшеньку позволить Парамону Парамоновичу (так звали лекаря) осмотреть его – ну хоть для неё! – что Аратов согласился. Парамон Парамоныч ощупал у него пульс, посмотрел на язык – кое-что порасспросил – и объявил наконец, что необходимо нужно его «послушать». Аратов был в таком повадливом настроении духа, что и на это согласился.