В 1944 году, когда мы познакомились с Ольгой Викторовной, она отбывала седьмой год срока. Общение с ней вернуло меня ко многим прежним чувствованиям и темам, так сильно волновавшим ранее, без и вне которых я давно самой себе казалась подмененной, пропавшей без вести.
Ольге Викторовне, думаю, тогда было около сорока пяти лет (я никогда не интересовалась возрастом друзей и знакомых). Худенькая, среднего роста, в очках, с седеющей головой, она напоминала немолодую курсистку. Вспоминая прошлое, она расцветала, но никогда при этом не заслоняла собой сути того, о чем вспоминала.
Обычно в выходной для вольнонаемных день, как только я справлялась с раздачей лекарств, Ольга Викторовна приходила ко мне в дежурку хирургического корпуса. Высматривая ее в окно, я видела, как она медленно шла по тропинке между сугробами с корзиночкой в руках, в которую были помещены две уютные домашние чашки, маленький кофейник и кофе, который она получала в посылках от дочери. Я затапливала «буржуйку». Начинался наш «ритуальный час». «Осенью тысяча девятьсот такого-то года, — начинала Ольга Викторовна, а я замирала и вся превращалась в слух, — мы с Сережей приехали в Париж, первым делом решили…» Или: «Оказавшись в Берлине, помчались..» и т. д. Для нее Париж, Берлин, Нью-Йорк были реальными, земными городами с музеями, соборами, знакомыми писателями и поэтами. Для меня — «тридевятое царство»! Я жадно слушала ее рассказы о путешествиях и приключениях, но более всего любила, когда она читала стихи и говорила о своем муже или Маяковском. Страна человеческих отношений оставалась наименее изведанной, самой трудной и загадочной на свете, а именно в ней мнились главные ценности жизни.
«В цвете наши вкусы с Сережей совпадали, мы оба чувствовали яркое… оба были недальновидными», — продолжала Ольга Викторовна.
Позже она доверительно посвятила меня в пережитую личную драму, поразив не тем, что случилось в их жизни, а, главным образом, как достойно оба с этим справлялись, не подозревая еще, что на них надвигается арест и уничтожение. Расстрел Сергея Михайловича Третьякова разом разрубил все узлы драмы и самую его жизнь.
Тайным моим желанием было понять причину смерти Маяковского. Не объясненный в те времена школьным преподаванием литературы факт самоубийства Маяковского был ребусом, который страстно хотелось разгадать.
Вам, Третьяков,заданье тоньше,вы — убежденный фельетонщик.Нутром к земле!Прижмитесь к бурой!И так зафельетоньте здорово,Чтобы любая автодуравошла бы в лоно автодорово,
— написано у Маяковского.
Превратившись в само внимание, теперь я «нутром к земле прижималась к бурой» и пропитывалась настроением их компании, встреч, кипением и тоской. «Осип в тот вечер спорил с Володей… я хотела, чтобы Сережа принял его сторону, а он поддержал Осипа… Володя горячился, потом замолчал, — вспоминала Ольга Викторовна, — сел в угол, взял кошку на руки..» Или: «Лиля в тот вечер поддразнивала Володю. Он хмурился, мучился, будто что-то не мог проглотить…» И опять он усаживался на какой-то стул, поглаживая теперь уже собаку… Голос внутренней боли поэта начинал звучать главенствующе сильно. Не такой уж любимый Маяковский, «трибун», ниспровергатель «норм», и этот новый, со столь ранимой душой, из рассказов Ольги Викторовны, постепенно срастались во взрывное единство. Я усваивала главное: человек мечется, пластается в поисках такой единственно угодной добычи, как любовь. Признание и даже творчество в иных случаях не выручают.
Из рассказов Ольги Викторовны моя память, к сожалению, не удержала ни дат, ни множества интересных характеристик.
Она порой молча сидела и грелась у огня. То просила меня рассказать о себе. А что я могла ей поведать? Я давно не разворачивала туго свернутое в рулон нутро, не знала, что там уцелело, а что вконец изъязвлено ядовитой кислотой предательства. Всплыло одно незамутненное:
— Я была знакома с Яхонтовым.
— С Володей? Господи, я его прекрасно знала! — воскликнула она. — Как он читал своего тезку! А как Есенина! Пушкина! Мастер!
Я обрадовалась, что могла рассказать о встрече во Фрунзе, о незабываемой «Настасье Филипповне», о наших ленинградских прогулках в тумане. Здесь все это казалось прекрасным и грустным вымыслом. А его страх? Пронзительно чувствуя, как он был им поражен, я думала: как странно, что именно этим страхом он так ощутимо присутствует в настоящем! Интересно, что бы он сказал, узнав, где мы с Ольгой Викторовной находимся?
Воскресные кофепития с воспоминаниями нам с Ольгой Викторовной обоим скрашивали жизнь.
И еще одним существенным обретением я обязана ей. На других колоннах лагеря у нее было множество друзей. Минуя официальную почту, «через руки» они обменивались письмами и тем, что сочинялось и писалось в лагере. Я была потрясена. Творящее начало? Здесь? Оно неубиенно? Мне представлялось, что все разобщены, замурованы в отдельные клетки-колонны, только в свои несчастья. Оказывается, нет, между людьми существовала связь.
— Была бы счастлива, если бы вы встретились с Борисом Генриховичем Крейцером. Сейчас он находится на Сольвычегодской колонне. Умница. Прелестно рисует! — восклицала она.
Ольга Викторовна рекомендовала то одного своего друга, то другого.
— На Центральной колонне работает Лев Адольфович Финк. Талантливый, горячий человек.
Так же, как на «Светике» Петр Поликарпович «знакомил» меня с Тамарой Григорьевной Цулукидзе, Ольга Викторовна вводила в свой круг. Еще до встреч я уже многое знала об этих людях и благоговела перед ними.
— Найдете время прочесть рассказ моего друга Бориса Шустова? Я принесу вам. Называется «Рубль».
И Ольга Викторовна приносила. Я была смущена и счастлива.
Так мне открылось, что на каких-то параллелях лагеря отвоевывает себе приют обособленная духовная стихия. Та самая, в предчувствии познания которой когда-то мне так жадно и властно хотелось жить.
Друзья Ольги Викторовны стали впоследствии и моими друзьями. Ее стремление объединить всех, кого она знала, сыграло в этом огромную роль.
— Вы читали «Очарованную душу» Ромена Роллана? — спросила она как-то.
И огорченно покачала головой на мое «не успела».
— Жаль, нет ее здесь у меня. И все-таки «дарю» ее вам. Это ваша книга!
Да, я долго-долго чувствовала себя необыкновенно счастливой, после того как прочла и перечла страницы этой книги. И по сей день этот подарок — во мне.
Ольга Викторовна уходила к себе в барак, и настоящее заявляло о себе вывертами истинно лагерного происхождения. Прибегал маленький шустрый надзиратель, которому я делала внутривенные вливания глюкозы (она назначалась только вольнонаемным), закатывал рукав гимнастерки, обнажая свою малокровную детскую руку, и взахлеб, доверительнейшим образом рассказывал о своей охоте на людей.
