увидишь, что случится.
Женщина все исполнила, что ей старуха сказала. И едва только флейта очутилась на песке, как зашумело в глубине; поднялась волна, и набежала, и унесла с собою флейту.
Вскоре после того из воды появилась уже не голова егеря, а он весь поднялся до пояса. Он радостно простирал руки к жене, но набежала другая волна и укрыла его под собой.
– Ах, что мне в том, что я моего милого вижу на мгновение, чтобы вновь его утратить! – сказала несчастная.
Тоска вновь наполнила ее сердце, а сновидение в третий раз привело ее в дом старухи.
На этот раз ведунья дала ей золотую самопрялку, утешила ее и сказала:
– Не все еще сделано; обожди, пока наступит полнолуние, возьми самопрялку, напряди полную шпульку, а когда окончишь, поставь самопрялку у самой воды и увидишь, что будет.
Все так и было выполнено. Едва показался полный месяц, она понесла золотую самопрялку на берег пруда, усердно пряла на ней до тех пор, пока не заполнила всей шпульки льняной пряжей.
Когда же самопрялка была поставлена на берегу, зашумело еще сильнее прежнего в глубине, большая волна набежала на берег и унесла самопрялку.
Затем в струе воды поднялся из пруда егерь в полный рост, быстро выпрыгнул на берег, схватил жену за руку и побежал.
Но они еще не успели далеко убежать, как весь пруд вздулся со страшным шумом и с необычайной силой покатил свои волны в поле вслед за бегущими. Они уже видели неизбежную смерть перед глазами, когда несчастная женщина в ужасе стала взывать о помощи к ведунье, и та в тот же миг превратила их: ее – в жабу, а его – в лягушку. Воды пруда никак не могли их утопить, однако же разлучили их и разметали в разные стороны.
Затем воды стали сбывать постепенно, и оба супруга, опять выбравшись на сушу, возвратились вновь к своему человеческому образу. Но ни один из них не знал, где остался другой; они очутились среди чужих людей, которые даже не знали их отчизны.
Их отделяли друг от друга высокие горы и глубокие долины. Чтобы прожить, они вынуждены были пасти овец, много лет сряду гонять свои стада по полям и лесам; и сердца их были исполнены печали и тоски по родине.
Когда однажды весна снова явилась на землю, и егерь, и жена его одновременно выгнали стада свои в поле, случай заставил их встретиться. Он первый увидел чье-то стадо овец на отдаленном склоне горы и погнал свое стадо в том же направлении. Они сошлись в одной долине, не узнали друг друга, однако же и тому уже радовались, что не были по-прежнему одинокими.
С того дня они ежедневно пасли стада свои рядом; говорили они между собой немного, но у них было легче на душе.
Однажды вечером, когда полный месяц катился по небу и овцы уже улеглись на покой, пастух вынул из сумы флейту и сыграл на ней прекрасную, хотя и грустную песню.
Закончив песню, он заметил, что пастушка горько плачет.
– О чем ты плачешь? – спросил он.
– Ах, – отвечала она, – точно так же светил месяц, когда я в последний раз эту самую песню играла на флейте и из-под воды пруда показалась голова моего милого.
Он посмотрел на нее, и у него словно пелена с глаз спала: он узнал жену! И в то время как он в нее вглядывался, а месяц ярко освещал его лицо – и она его узнала!
Они обнялись, поцеловались – и были ли они счастливы, об этом нечего и спрашивать…
Морская свинка
Жила-была на свете королевна, и у той королевны в замке под самой крышей был зал с двенадцатью окнами, которые обращены были на все четыре стороны света; как, бывало, она в тот зал войдет да кругом-то посмотрит, так и увидит, что во всем ее царстве делается.
Из первого окна она могла все видеть гораздо лучше других людей; из второго – еще лучше, из третьего – еще яснее и так далее, пока не доходила до двенадцатого, из которого она все могла видеть и на земле, и под землею, и ничего не могло укрыться от ее взора.
Но так как она была горда и никому не хотела подчиниться, а власть всю в своих руках удержать хотела, то и объявила она, что ее супругом может быть только тот, кто сумеет так укрыться от ее проницательного взора, чтобы она не могла его найти.
А кто укрыться попытается, да будет ею разыскан, тому голову отрубят и на кол ее воткнут.
И вот перед ее замком постепенно появилось девяносто семь кольев, и на каждом колышке по головушке; и долгое время не являлись желающие за нее свататься.
Королевна была этим очень довольна и думала: «Ну теперь я на всю жизнь буду свободна».
Но вдруг явились к ней три брата и возвестили ей, что они хотят попытать своего счастья.
Старший вообразил себе, что может укрыться от ее взгляда в яме для выжигания извести; но она увидела его уже из первого окошка, приказала из ямы вытащить и голову ему отсечь.
Второй запрятался в погреб замка, но и этого она разыскала еще из первого окна; и головушка его мигом очутилась на девяносто девятом колу.
Тогда явился перед нею младший брат и стал ее просить, чтобы она дала ему денек на раздумье и так была бы милостива – дважды спустила бы ему, если бы он не сумел от нее укрыться; а если бы и в третий раз ему это не удалось, то он готов и жизнью поплатиться.
Потому ли, что он уж очень был красив или просил особенно умильно, королевна сказала ему:
– Хорошо, я согласна на твой уговор; но предупреждаю, что и тебе не посчастливится укрыться от меня.
На следующий день он долго придумывал, как бы ему укрыться, но все было напрасно.
Тогда взял он ружье и пошел на охоту. Увидел ворона и прицелился в него; уж он хотел курок спустить, как ворон закричал ему:
– Не стреляй! Я пригожусь тебе.
Он опустил ружье, пошел далее и пришел на озеро, а на том озере поднялась из глубины большая рыбина на поверхности и плавает. Он в нее прицелился, а рыба и крикнула ему:
– Не стреляй, пригожусь тебе!
Он пошел далее и повстречал хромую лисицу. Выстрелил в нее и дал промах; а лисица ему крикнула:
– Лучше подойди сюда и вынь мне из ноги занозу.
Хотя он это и сделал, однако все же хотел лисицу убить и содрать с нее шкуру.
А лисица сказала:
– Отпусти меня, я пригожусь тебе!
Юноша отпустил ее, и так как уже завечерело, то он и вернулся домой.
На следующий день он должен был прятаться, но, как ни ломал голову, не знал куда.
Вот он пошел в лес к ворону и сказал:
– Я тебя пощадил, так ты теперь скажи мне, куда я должен спрятаться, чтобы меня королевна не видела.
Ворон опустил голову и долго обдумывал; наконец прокаркал:
– Придумал!
Он добыл яйцо из своего гнезда, разломил на две половины и посадил юношу в яйцо; затем он вновь его сложил и положил под себя.
Когда королевна подошла к первому окошку, то не могла нигде увидеть юношу, и в следующих окнах тоже, и уж начинала тревожиться, но наконец в одиннадцатое окошко увидала. Ворона она приказала застрелить, яйцо из-под него принести и разбить, и юноша должен был из него выйти.
Она сказала ему:
– Ну, один раз тебе прощается, и если ты не сумеешь лучше укрыться, то погибнешь!
На следующий день он пошел к озеру, вызвал рыбину и говорит ей:
– Я тебя пощадил; теперь скажи мне, куда бы мне укрыться так, чтобы королевна не могла меня увидеть.
Долго рыбина думала и наконец воскликнула:
– Вот что! Я тебя в свое брюхо спрячу!
Проглотила она юношу и опустилась на дно озера. Стала королевна в свои окна смотреть – и в одиннадцатое его не увидела, и очень была встревожена; но наконец в двенадцатое окно таки увидела его.
Приказала рыбу изловить и убить и юношу из нее добыть. Можно себе представить, что у него на душе было!
– Два раза я тебя пощадила, – сказала королевна, – но я не сомневаюсь, что голове твоей
